7 самураев - 7 богов

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » 7 самураев - 7 богов » Фан-фики » "And when you wanted me". Яой, R, ангст. Ситиродзи,Камбэй,Кюдзо,Юкино


"And when you wanted me". Яой, R, ангст. Ситиродзи,Камбэй,Кюдзо,Юкино

Сообщений 1 страница 18 из 18

1

And when you wanted me

Бета и иллюстрации: Junajull
Количество слов: очень много, где-то 4100
Жанр: ангст
Рейтинг: R
Герои: Щичироджи, Камбей, Кьюзо, Юкино
Вкратце: Щичироджи есть что вспомнить...

WARNING: Во-первых, слэш. Во-вторых, много крови и даже костей. В-третьих, смерть персонажей, от старости и в силу обстоятельств. Наконец, мнение Момотаро может не совпадать с мнением автора.

И как обычно: Самураи принадлежат создателям
***

And when you wanted me,
I came to you.
And when you wanted someone else,
I withdrew.
And when you asked for light,
I set myself on fire.
And if I go far away,
I know you'll find another slave.
(c) Audioslave - What you are

http://u.foto.radikal.ru/0706/0e/e219894a8e24.jpg

P.S. Спасибо огромное Junajull, первому моему настоящему редактору :)

+1

2

1.

Сегодня в «Светлячке» совсем мало посетителей, но Юкино выбивается из сил, чтобы развлечь даже этих немногих. Что поделаешь, наше заведение давно уже не процветает. То, что мы хоть как-то держимся на плаву после стольких лет застоя, целиком и полностью  ее заслуга.

Я уже стар, это чувствуется. Каждый день начинается со странного ощущения: небо почему-то кажется знакомым. Неужели пора приглядываться к нему получше, привыкать? Впрочем, мое место в Мейфу… Туда я и собираюсь. И, видимо,  довольно скоро.

Из зала доносится музыка - скелеты с шамисенами. Забавно смотреть на них теперь, когда мы стали так похожи. Они и я, старый, костлявый, однорукий самурай на пенсии. Или все-таки вышибала? В наше время быть самураем все равно, что усесться в качестве экспоната посреди Музея Всех Войн, который соорудил новый правитель во имя мира.

Если уж я решил стать экспонатом, что же мне написать на собственной табличке? Щичироджи, он же Момотаро, один из семи давно сгинувших богов риса? Или так: Щичироджи, бывший самурай, ныне почтенный ресторатор, в шестьдесят пять лет уже глубокий старик, с одной рукой настоящей (морщинистой, трясущейся), а другой – безупречно-металлической? Нет, слишком длинно.

И какая табличка подойдет для такого экспоната?

Нашел, о чем думать на ночь глядя. Надо бы пойти помочь Юкино развлекать гостей, но настроение у меня сегодня далеко не праздничное. Лучше буду смотреть на светлячков и вспоминать…

0

3

2.

Я недолго восторгался войной.

Очень скоро до меня дошло, что вся прелесть воинского мастерства состоит в его оттачивании на каких-нибудь снопах. Приятно тренироваться в прохладе и безмятежности раннего утра, а потом превращать свое копье обратно в изящную тросточку.

Но нет ничего хорошего  в том, чтобы размахивать оружием посреди грохота взрывов, когда вонь горящей плоти не дает дышать, и ты гадаешь, не дымишься ли тоже.

Я знал людей, которым это нравилось – таких в моей эскадрильи насчитывалось не меньше половины,  и они все до какой-то степени были мехами.  У нас мало кто отваживался целиком переделать себя в железку, но те, кого мне приходилось убивать каждый день -  копьем или орудиями истребителя, были роботами. Когда их разрезал лазерный луч или катана, вытекала какая-то жидкость…

Кровь хлестала из моего предплечья. Из того самого, где только что находилось левая рука. Тела я не чувствовал, может, и к лучшему, потому что если  из плеча торчит голая кость – надо же, какая белая – невольно порадуешься, что ничего не ощущаешь.

Полковник Щимада Камбей тащил меня на плече, придерживая одной рукой, а в другой была катана – ей он прорубал себе дорогу через хаос боя.

Я едва дышал, воздуха не хватало, да еще кругом клубился дым. Горел Красный Паук, которого мы все-таки сбили прежде, чем к противнику прибыло подкрепление и разнесло в клочья наш истребитель. Заодно с моей левой рукой.

- Щичи, ты как? Потерпи еще немного, мы уже почти у медицинской палатки!

Камбей кричал, но я, полуоглохший, контуженый,  все равно едва слышал его.

Так я и вырубился. Не знаю, каким чудом Камбею удалось дотащить меня до палатки медиков через весь этот ад. Мне рассказали потом, что наша эскадрилья была полностью уничтожена. Полковника Щимаду Камбея тоже ранили, но не слишком серьезно, и он сразу же вернулся на фронт – там армия теряла крепость за крепостью, рубеж за рубежом, а Камбей все равно планировал новые и новые контратаки.

Я же залег в госпитале. В палате нас было трое, и, глядя на своих соседей (не помню уже их имен), я все больше утверждался во мнении, что война, может, и хорошее занятие, но не для меня. И не для тех двоих тоже: у одного не было обеих ног до колена – поработал полумесяц; другой обгорел так, что из-под повязок не выглядывало ни кусочка кожи. Он все время молчал, и, наверное, очень хотел умереть, как и его безногий сосед, в бреду просивший прикончить его.

От них я отличался тем, что не хотел умирать, и, наверное, поэтому очень быстро поправлялся. Хотя мне тоже было больно, даже очень – когда ныли кости несуществующей руки, когда хирурги сращивали мои уцелевшие нервные окончания с цепями многофункционального протеза, когда я учился пользоваться новой металлической частью себя самого. Теперь-то я понимал, почему механические самураи часто сходили с ума – от боли.

Медсестра говорила, что Камбей заходил несколько раз, пока я валялся без сознания. Через два месяца, когда медики сочли меня вполне оправившимся, Полковник явился с каким-то свертком. Я сразу понял, что он пришел за мной.

Снова на войну. Честно говоря, к тому времени я уже возненавидел ее, но госпиталь был ничем не лучше. Смерть и страдание царили и там, пусть без грохота орудий и свиста катан.

Камбей положил сверток на кровать. Я уже не валялся под одеялом, а сидел в позе лотоса поверх гладко заправленного покрывала. Новая униформа, что же еще это могло быть.

- Наконец-то эти садисты разрешили тебя забрать. Мне срочно нужен пилот на флагманский истребитель. Ты ведь еще не разучился летать?

Я смотрел на Камбея. Ужасно рад был его видеть, пусть даже он выглядел как зловещий призрак самого себя: осунувшийся, с жуткими кругами под глазами. Видимо, ночами  он не спал, а искал какие-то еще возможности выиграть эту войну. Или хотя бы одно сражение.

- Хоть сейчас за штурвал! – сказал я, стараясь, чтобы это прозвучало убедительно. Камбей, кажется, поверил. Улыбнулся только глазами. Его губы улыбка всегда обходила стороной.

Из госпиталя мы отправились прямиком  в штаб, а оттуда – на базу новой эскадрильи, которой командовал Камбей. Почти до самого озера подле аэродрома нас подбросила на загривке одна из наших мех, но оставшуюся дюжину километров предстояло пройти пешком.

Я радовался возможности прогуляться. Двор госпиталя чем-то напоминал выгон для скота, и прогулки там отравляло поистине скотское чувство обреченности, которое исходило от ковыляющих среди редких кустиков инвалидов. Молодых инвалидов, вроде меня.

Камбей рассказывал, что готовилась новая операция. Тогда еще никто не понимал, что все это являлось лишь последними попытками командования что-то доказать, возможно, самим себе. Войну уже проиграли обе стороны, позабыв, для чего ее начали.

Территории, послужившие половину столетия назад яблоком раздора, давно были сожжены и щедро посыпаны оплавленными остовами гигантских роботов. Крестьяне, целыми деревнями умиравшие от голода, отдавали последний рис на снабжение армий, поглощенных взаимоуничтожением.

Победа, поражение… это всего лишь иллюзия, на самом деле, главной целью войны стало уничтожение ее участников. Самураев. Тогда, шагая по пыльной дороге рядом с Камбеем, человеком, который был для меня и командиром, и учителем, и даже немного отцом, я не понимал всего этого. Как и Полковник.

Мы оба считали, что сражаемся за что-то важное. Хотя Камбей, думается мне теперь, ненавидел войну еще больше моего. Мы все-таки часто разговаривали о сражениях.

Да, победить или проиграть тогда – значения не имело, но Камбей не понял этого до самой своей смерти, утешая себя тем, что хоть одну битву – со Столицей - он все-таки выиграл, и она была в его жизни самой главной.

Мы шли по степи, а над нами то и дело проносились истребители. Мне пока что не хотелось их замечать – жаль было расставаться с иллюзией мирного дня.

- Не болит? – Спросил Камбей, коснувшись моей новой руки.

- Немножко. А так, гораздо лучше прежней. Главное не забывать, что она холодная и жесткая.

- Да, вижу, ты поправился. Я рад, мне тебя не хватало. Тот пилот, которого прислали на замену, никуда не годился.

- А теперь он где?

Камбей промолчал. Понятно, пилот уже долетел до Мейфу. Настроение портилось, но я упорно не давал себе окончательно скиснуть, ибо в нашем партнерстве с Камбеем имелась одна маленькая особенность: он всегда был склонен к депрессии, а я добровольно взвалил на себя обязанность делать все, чтобы полковник окончательно не опротивел самому себе.

Я зависел от него как от командира, как от старшего, более опытного товарища, а он зависел от меня как от единственного эффективного лекарства против своей депрессии.

Да, Камбей был гениальным полководцем. С этим соглашались даже вражеские генералы, когда несли чудовищные потери в спланированных им контратаках. Но в войне, целью которой являлся проигрыш обеих сторон, его гений, скорее, был проклятьем.

Молодой офицер вроде меня, не мог объяснить человеку, на добрый десяток лет старше себя, истинной причины поражений, потому что не знал ее. Зато он мог сесть с ним рядом на остывающем крыле истребителя, когда одно сражение уже закончилось, а до следующего еще есть догорающий вечер и исколотая кострами ночь. Мог осторожно коснуться его плеча в знак дружеской поддержки. Мог выслушать, мог нести оправдательную чушь в ответ. Мог сыграть на шамисене, даже с этой металлической рукой. Одним словом – все, только бы утешить его истерзанную самобичеванием душу.

- Щичи, нам не выиграть завтрашней битвы, – сказал Камбей.

Был вечер перед сражением. Такие вечера всегда особенные. Окружающий мир кажется до боли ярким, будто бы кричит: посмотри на меня, ты завтра можешь умереть, посмотри, и запомни, как красиво вокруг!

И я смотрел на поле, за которым ртутью поблескивало озеро. Ночь приходила с гор – они были по обе стороны, высокие, фиолетовые.

- Завтра мы, скорее всего, умрем, – продолжил Камбей.

- Значит, пока можно насладиться красотой этого вечера. Разве нет?

Он согласился. Надолго замолчал, созерцая озеро. Впрочем, видел он его или нет, не знаю. Мне самому было и хорошо и тревожно -  уже успел отвыкнуть и от сражений, и от Камбея, и от этих вечеров перед боем. Хотелось что-нибудь сделать, ведь просто проиграть бой и собираться в него, зная, что будешь побежден, вовсе не одно и то же.

Я прекрасно понимал, каково было Полковнику. Странно называть его теперь Полковником, странно вспоминать. Как будто снова переживаю все, как оно и происходило, хотя должен был, по идее, смотреть сквозь призму житейской мудрости или… Мне снова двадцать три? Пусть так.

Становилось холоднее, с озера дул влажный, пахнущий водой ветер. Пришлось поплотнее закутаться в шинель, хотя днем я в ней задыхался.

Теперь солнце зашло, и главным источником тепла оказался я  сам – на какую-то там пятую или шестую часть металлический и холодный.  Еще было короткое крыло истребителя, не успевшее остыть. И был Полковник, которому лишь гордая выправка не давала скорчиться под тяжестью мрачных дум.

В тот момент я еще очень хорошо осознавал, что делаю. Слегка приобнять боевого товарища, что может быть естественней? Тем более, и до того вечера не раз доводилось прибегнуть к сему безотказному методу борьбы с камбеевской депрессией.

- Камбей-сама, я пойду с вами в любую битву.

Камбей  усмехнулся. Не было в этой усмешке ничего веселого, одна только бесконечная тоска.

- Жаль, – зачем-то сказал он,  а потом бережно (как будто все еще сомневался, в порядке ли я)  отодвинул меня и развернул к себе лицом.

У меня был металлический налобник со знаком нашей дивизии. Камбей снял его. Я уже не понимал, что происходит, но если полковнику нужно было распустить мои волосы, не мог возражать

Вот так всегда – в минуты, когда твое сердце готово выпрыгнуть из груди, и  вообще не знаешь, что делать, и чем, черт возьми, это закончится, хочется запомнить каждую подробность, а видишь лишь смутный образ, и тот, скорее, создан твоим воображением.

Так было и со мной. Запомнил только какие-то обрывки. Полковник распускал мои хвостики, расстегивал на мне форму… а ведь он даже не спросил согласия, хватило и того неловкого первого шага, который я сделал по неосторожности.

Металлическая рука жутко мешала. Я не знал, куда ее девать, холодную и неприятно-скользкую, все боялся нечаянно прикоснуться ей к коже Камбея. Это мерзко, думал я про свой протез, но, к счастью для меня самого, все происходящее  мерзким не находил.

Это было… хорошо, хотя теперь уж не знаю, в силу того, что я верил в необходимость своей жертвы, или потому что Камбей оказался, скажем так, достаточно опытным в подобных делах.

До меня дошло гораздо позднее. Камбей ушел в штаб, а я  сидел в кабине истребителя и проверял системы. За обзорным экраном уже обозначился рассвет, до начала операции оставалось чуть меньше часа. Нужно было очистить свое сознание, думая только о битве и о смерти, как полагается настоящему самураю. Для того, можно сказать, и вызвался лично проверить навигационную систему. 

Только вот вместо чистого и какого-то неопределенного образа собственной Смерти, у меня перед глазами прокручивался фильм из обрывков прошлой ночи. Мой налобник, потом обнаружившийся возле шасси истребителя. Жуткий шрам на груди Камбея с белыми следами неумело наложенного шва по краям. Кровоподтек на его плече, в том месте, где я все-таки умудрился полоснуть своими железными пальцами.  Кровь? Кажется, моя, прокусил губу. Его кожа, очень горячая, и моя – такая же, покрытая липкими капельками пота. А он не потел. Совсем.

Я думал, что был слишком неловким. Неопытным, что ли… Потом еще начал вспоминать, как Камбей помогал мне одеться, а я чувствовал себя виноватым только потому, что его лицо, за исключением, может быть, редких моментов, так и оставалось несчастным.

- Доброе утро, Капитан! 

Я не сразу сообразил, что обращаются ко мне. Мало того, что жутко хотелось спать, так еще и разум  целиком был поглощен запоздалыми мечтами об уже случившемся.
Но не отменять же операцию. Пришлось отправить канонира за зеленым чаем.

Перед вылетом мне удалось, по крайней мере, сконцентрироваться. Чтобы сохранить это драгоценное состояние, я старался не смотреть на Камбея, хотя он с невозмутимым видом расхаживал вокруг, перекатывал в руках чашку без чая, раздавал какие-то указания механикам, гонял туда-сюда штабных…

Для меня снова началась война. Мы, действительно, проиграли этот бой, но было еще много других, и были еще вечера, которых я и ждал, и боялся даже больше, чем опасных операций.

А война сходила на нет. Мы безнадежно проигрывали. Капитан Шичироджи обзавелся  еще двумя или тремя неопасными ранениями, и однажды даже попал вместо врача к механику, попытавшись использовать свою левую руку вместо аркана для Красного Паука.

К таким вещам со временем привыкаешь. Новобранцы (хотя их становилось все меньше) в ужасе таращились, когда я, радостно улыбаясь, зажимал очередную кровоточащую прореху в собственном теле. Наверное, они думали, что я люблю войну.

Нет, войну я не любил. Если и было в ней что-то хорошее, так только вечера с Камбеем. Наши особые отношения,  продолжавшиеся до обороны Проклятой крепости.

Когда от прямого попадания главного  вражеского орудия обрушились стены, меня едва не убило. Во рву, придавленный древними затхлыми плитами, я слушал скрип собственных костей, который был громче канонады. Следующий взрыв немного сдвинул завалившие меня камни, и я выполз, потратив на это последние силы. Долго пролежал среди трупов, мало чем от них отличаясь.

К вечеру Проклятая крепость пала. Вражеская эскадрилья садилась прямо на башни, заваленные телами. Только чудо спасло меня от огня двигателей. Дождавшись, пока пилот ближайшего истребителя уйдет, я заполз в кокпит. Как-то ухитрился взлететь…

Что было дальше, не помню. В следующий раз я очнулся уже в «Светлячке».

Я и Камбей. Вернее, Камбей и я. Что тут еще можно сказать?  После войны нам снова суждено было встретиться, но прежние отношения не вернулись. Да и не нужны они были тому излишне практичному человеку средних лет, в которого я  успел превратиться.

Мои воспоминания напрочь отравлены цинизмом. Хотя цинизм ли это? Как получается, что человек, которого ты больше, чем обожаешь, становится тебе почти противен? Наверное, точный ответ знает Кацущиро, спросить бы, да парень (нет, уже давно совсем взрослый мужчина) сгинул где-то на полях иноземных сражений. Его не видели даже в Канне, куда я прошлым летом совершил последнее паломничество.

Наверное, некоторым историям лучше заканчиваться на определенной точке, критической, чтобы они не зарастали пылью в ящике твоей памяти. С Камбеем так не получилось.

С  Кьюзо все было иначе.

0

4

3.

Эти воспоминания очень яркие, они сверкают, как катана, которую владелец часто достает из ножен и заботливо протирает,  пусть даже он больше никогда не будет ей пользоваться.  Так же и я вспоминаю о Кьюзо.

Первый раз я мельком увидел его, когда полоумный Укио со своим отрядом штурмовал наш «Светлячок». Нет, будущий Аманусси не разрушал  почти устоявшийся сонный уклад моей жизни, его уже успел порушить Камбей, явившийся на полдня раньше. 

Когда на крыльце «Светлячка» возник бывший Полковник, сильно постаревший и изрядно заросший, я сразу все понял и решил. Из осажденного ресторана мы сбежали через люк в полу. Я впопыхах попрощался с Юкино и со своим мирным житьем заодно. Теперь оставалось лишь плыть с Камбеем и его свежесобранным отрядом смертников прямиком в пещеры Щикиморибито, да вспоминать, что такое смеяться над собственными ранами.

Такое не забудешь. Та часть меня, что отравляла сознание вонью горящей плоти и тех тысячелетних плит, из-под которых я чудом выбрался, снова просыпалась. Да, мой внутренний САМУРАЙ быстро оживал.

Я смотрел на Камбея. Расставание с Юкино, а она выдержала его с достоинством истинной гейши, странно подействовало на меня. При виде лица Полковника вспоминались почему-то не «вечера перед боем», а оборона Проклятой крепости.

С такими мыслями я снова заступил на пост дежурного по Камбею. Это было легко, тем более что у него не оставалось времени на депрессии: крестьяне создавали проблему за проблемой, даже в жутковато-тихих пещерах Щикиморибито они умудрились устроить форменный переполох.

Наши особые взаимоотношения с Камбеем мы не обсуждали, да и Кирара не на секунду от него не отходила. А я не особо расстраивался по этому поводу.

Потом Кьюзо перешел на нашу сторону. Почему – не знает никто. Может быть, из-за жажды жизни и ненасытного  любопытства, которые он так старательно прятал за напускным безразличием.  Я бы не пожалел оставшейся руки, чтобы узнать истинную причину. Одно точно – неоконченный поединок был всего лишь поводом.

Мы шли через горы: я, Кирара и он. Это было занятно, мне уже успели доложить об их с Камбеем поединке на площади. Разумеется, Кикучио больше говорил о своих подвигах, но, по сути, весь рассказ сводился к одному: тощий альбинос в щегольском плаще был очень опасен. Наблюдая за Кьюзо, я все больше в этом убеждался: его лицо выражало или холодную сосредоточенность, или пустое жутковатое ничто.

Меня это не пугало, зато Кирара нервничала и постоянно спрашивала, зачем Кьюзо хочет убить ее обожаемого господина Камбея. Блондин помалкивал и старательно делал вид, что ему на всех нас плевать.

У него получалось. По крайней мере, до тех пор, пока на нас не напали. Не знаю, что именно произошло,  но когда я вернулся из погони за дурацким летающим блюдцем, Кьюзо уже сидел с жутким лицом и пытался остановить кровь, хлещущую из  раны на предплечье.

С того момента я начал  его уважать. И даже не за то, что он заслонил собой Кирару (об этом свидетельствовали и ее удивленное лицо, и царящий на месте побоища разгром). Нет. Из-за раны на его левой руке. Такой вот странный мотив.

Странности, однако, только начинались. Вскоре я уже находил в зрелище тонкой, обтянутой красным плащом спины определенное удовольствие. Еще приятнее было смотреть на его волосы, светлые и очень пушистые. Они постоянно лезли Кьюзо в глаза. Вряд ли этот до жути серьезный самурай догадывался, как забавно выглядел, пытаясь то почесать нос, то убрать надоедливые пряди с глаз.

В деревне, уже от Катаямы, я узнал, что Камбей положил на нашего бледнолицего молчуна глаз. Это многое объясняло: и странное поведение Полковника, и то, как Кьюзо от него шарахался. Я стал приглядываться, заранее зная, что Щимаде суждено проиграть и эту маленькую личную битву.

Взять что-то силой Камбей не мог, а Кьюзо и не думал поддаваться. Полковник пытался сломать его, медленно, методично. Смотреть на это было тошно. Я начал тихо ненавидеть Камбея, напрочь позабыв и о том, кто вынес меня с поля боя,  и о том, кому позволял очень многое на остывающем крыле истребителя.

Чтобы избавиться от пакостных чувств, которых у меня обнаружилось неожиданно много, я стал помогать Кьюзо. Молча сидел рядом с ним, когда он спал, лез к Камбею с ненужными вопросами, стоило ему решить, что настал час досуга. Полковник, этого не замечал, а вот Кьюзо, кажется, ценил.

Потом было первое сражение с бандитами. Мне оно далось тяжело, но еще хуже пришлось моему бледному подопечному. Я даже представить себе боялся, что это была за разведка, в которую он вызвался. Спуститься прямиком в задымленную пропасть, где кишмя кишели бандиты…

После такой вылазки сил у него не осталось, и это было видно. Я боялся, что Камбей именно сейчас предпримет очередную «атаку» и сразу же бросился вслед за Кьюзо в лес.  Дождался, пока сбежит Кацуширо, и устроился на траве чуть поодаль от спящего самурая. Кьюзо меня услышал, но, несомненно, узнал верного стража своего сна.

От него пахло едким дымом. Какой знакомый запах – так горели мехи и на прошлой войне и на нашей маленькой персональной войнушке, которая потом переросла в государственный переворот.

- Зачем? – Спросил Кьюзо, не открывая глаз.

- Просто так, – ответил я, но именно тогда понял, что нас объединяло.

Камбей. Нас обоих считали его собственностью. Никто вслух такого не говорил, но это, черт возьми, чувствовалось. Мы как будто принадлежали ему и прекрасно знали, насколько все ошибались.

Блондин даже не потрудился кивнуть. А может быть, у него и на это сил не осталось. В тот вечер  я впервые задумался о его возрасте. Он казался намного младше Камбея, но явно старше Кацуширо. Мне самому тогда уже перевалило за тридцать пять, старые раны начали заявлять о себе перед дождем. И все-таки,  сколько же было ему? Гораздо меньше, чем мне, но это выяснилось позже.

Камбей оставил Кьюзо в покое только когда нашел занятие поинтереснее – объявил войну новому Аманусси и всей его орде бандитов заодно. Я успокоился настолько, насколько было возможно в столь абсурдной ситуации. Больше не было нужды терроризировать Полковника и охранять Кьюзо, хотя вот это занятие мне давно уже нравилось само по себе.

И все-таки, когда мы с Кьюзо оказались вдвоем в этой комнате (той самой, где я сижу сейчас, улыбаясь своим воспоминаниям), удивлению моему не было предела. Почему он пришел? Любопытство? Благодарность?  Не знаю.  Я слишком многое придумал себе после его гибели…

Это был наш последний вечер в «Светлячке». Юкино возилась с Кирарой (пусть мудрые слова моей гейши и не пошли девчонке на пользу). Камбей планировал сражение, мешать ему не решался даже Кьюзо. Я коротал вечер в компании нескольких бутылочек сакэ.

Кьюзо вошел в мою комнату и плотно закрыл дверь. Устроился на соседней циновке, скучающим взором обвел помещение, заметил и шамисен с порванной струной, на котором я только что пытался поиграть огрубевшей от деревенской работы рукой, и пустые бутылочки на полу.

Уставился на меня, чуть склонив голову.  Я не знал, что делать. О, с физической стороной вопроса я был знаком превосходно, спасибо урокам Великой Войны, но боялся неверно истолковать ситуацию.

Пусть это будет любопытство, решил я и перебрался на его циновку. Так нервничал, что уронил оставшиеся бутылки. Ну, и черт с ними. Некоторое время, по-моему, очень долго, просто сидел рядом, прислушиваясь к его дыханию и пытаясь успокоить свое собственное.

Потом он закрыл глаза и опустил голову на мое плечо. Первый шаг, разве нет?

От его волос пахло мятой – надо же, успел побывать в бане. Я осторожно обнял его. Странное дело, мне хотелось, чтобы он меня оттолкнул. Не оттолкнул. Кьюзо источал спокойную уверенность, хотя я быстро понял, что у опыта у него не больше, чем было у меня до «вечеров перед боем».

«А ведь и это вечер перед боем. Как же я боялся тогда…»

Кьюзо не боялся ничего. Сперва только поддавался, а потом уже и отвечал, хотя в качестве взаимности мне хватило бы и того сумасшедшего взгляда его чудных глаз...

Впервые за много лет я снова переживал из-за металлической руки, хотя знал, что и холодное может быть приятным, если используется в контрасте с горячим. Но все равно, не хотел оставить у него на коже кровоподтеки.

После я лежал и  любовался на растрепанное красноглазое существо рядом со мной. Кьюзо и не думал спать. В его взгляде мне чудилось не смущение, а любопытство. Он рассматривал мою руку. Механическую, левую. Водил пальцем по тому месту, где живое тело переходило в металл.

Там - сплошной шрам, уже тогда старый и побелевший, но, безусловно, мерзкий. Юкино никогда не дотрагивается до него. Видимо, мой протез относится к тем «страшным вещам», о которых гейша не любит говорить. А Кьюзо почему-то нравилось. Он взял мою правую руку и положил себе на предплечье левой. Я нащупал небольшой, но сравнительно свежий шрамик. Тот самый, который он получил на горной дороге.

Я улыбнулся. Он заметил. Он понимал.

За что и поплатился – еще не меньше часа  я не давал ему покоя.

0

5

4.

Когда Кьюзо умирал на руках у Камбея, мне жутко хотелось упасть на усеянный гильзами пол рядом с Кацущиро и завыть. Не смог. И сейчас не могу. Даже вспоминать его гибель – это слишком. Сколько лет прошло, а я …

Я хотел бы видеть призраков, но всегда был для этого слишком практичным. Кацущиро как-то в подпитье признался, что к нему являлся дух Горобея. Я тогда жутко позавидовал зеленоволосому мальчишке.

Хотелось увидеть дух Кьюзо, да что там, я надеялся, что он и впрямь обитает в Канне. Приезжал туда на каждую годовщину сражения (крестьяне ее празднуют как день освобождения, приносят на могилы рис, это стало еще одной доброй деревенской традицией). Подолгу стоял возле могил, всматривался до боли в блеск катан – их заботливо чистили, хотя и не умели как следует наточить. Дух Кьюзо не приходил, молчали и Горобей, и Хей, и даже Кикучио, который при жизни этого не мог.

И, тем не менее, я упорно ездил в Канну. В последний раз на похороны Камбея – старый Полковник пожелал покоиться рядом с товарищами у того самого обрыва. Потом я уже не смог приехать  – после похорон разболелся, долго лежал в доме старины Рикичи. Обо мне заботилась Комачи, красивая жрица воды с грустными глазами. Вернувшись из Канны в «Светлячок», я понял, что пришло время остаться здесь навсегда.

5.

Я сижу на циновке, прислонившись к стене. Сегодня опять ноют раны. Из зала ресторана доносится музыка, неутомимые скелеты терзают шамисены, временами я слышу безупречный смех Юкино.

Так кто же я? Какую табличку повесить на меня в музее? Или, учитывая мое в последнее время скверное самочувствие, что высечь на  могиле?

Пишите «самурай». Я дольше всех пытался убедить себя, что не являюсь им, но жизнь все расставила по своим местам. Убить самурая может только самурай. И любить самурая тоже -  только самурай. Придется мне зваться самураем хотя бы уже поэтому.

Мне на рукав садится светлячок. Как я тогда сказал? Когда светлячки совсем маленькие, они только и делают, что дерутся. Вырастая, они успокаиваются. Все-таки, я оказался неправильным светлячком. Юкино, ты, наверное, устала в одиночку развлекать наших немногочисленных гостей. Я иду.

КОНЕЦ

Jerry Puma, 9-10 июня 2007

0

6

ВАЙ!!!!! Здорова!!!!!!!!! Правда яой........Ну вы знаете...
Душа так и просит выплеснуть все наружу. Жаль их всех!!!! cray

0

7

Хейхати написал(а):

Здорова!!!!!!!!! Правда яой........Ну вы знаете...

Хей, мы же тебя не трогали :)

0

8

мм...УРА! =) Честное Ситиродзевское!

0

9

jerry-puma написал(а):

Спасибо огромное Junajull, первому моему настоящему редактору

Не за что :) Мне было очень приятно над ним поработать: прямо-таки чувствуешь свою сопричасность к чему-то большому, красивому, талантливому...

Редкий фик, над которым я роняла крокодиловы слезы даже в процессе правки... Раньше со мной такого не случалось...  cray
Для меня было морально тяжело читать его... Даже сцены насилия и плещущая через край агрессия никогда не оставляли в моей душе столь гнетщего впечатления, как эта история жизни, рассказанная на краю смерти... Это не просто печально, это ужасно...
Я отчетливо вижу Камбея с Момотаро на крыле истребителя под ночными звездами, и этот образ мне кажется самым волнующим в фике, хотя сам Щичироджи, увы, так не думает... Жаль... Он считает, что некоторым историям лучше вовремя заканчиваться. Если бы я могла, я бы попыталась переубедить его в этом, доказывая с пеной у рта, что такие отношения должны были длиться всю жизнь...
Мне сложно рассуждать о достоинствах и недостатках этого фика, потому что для меня он сплошное достоинство, которым можно и нужно гордиться.
Такое не пишется, такое, как говорит сам автор, рождается... с позволения Всевышнего... Уже не помню, кто это говорил, но произведения, вышедшие из-под пера писателя похожи на детей... Jerry-puma, желаю тебе побольше потомства - у тебя, определенно, есть к этому призвание!

Отредактировано junajull (13-06-2007 18:58:29)

0

10

Уууммм.. Спасибо!. За все эти хорошие слова. :)

junajull написал(а):

Jerry-puma, желаю тебе побольше потомства - у тебя, определенно, есть к этому призвание!

Ну, я не против, если у моего потомства будет такой воспитатель :)

0

11

Уф, на одном дыхании.
Он настолько хорош, причём настолько вписывается в оббщую картину, что просто слов нет.
Кстати, я так смотрю, а ведь он даже не вступает в разнобой с моими главами.
Т. е. он совсем не перекрывает воздуха в плане восприятия. Не перечет, а подчёркивает.
Круто-круто!!!

0

12

DakoSerebro

Спасибо за отзыв. :)

По поводу восприятия - это хорошо, значит, твой фик мы скоро увидим!

0

13

Здорово, но Ситиродзи + Кьюзо - никогда бы не подумала

0

14

Сейко написал(а):

Здорово, но Ситиродзи + Кьюзо - никогда бы не подумала

Многие так говорят...
Думаю, что стоит согласиться :)))
Пейринг этот несколько необычен, но от этого он не становится менее милым  girl_in_love

0

15

Не. а мне он кажется логичным... и осуществимым при определённом ряде обстоятельств. но я не напишу точно, меня обоснуй ранешь искусает. Зато почитаю в исполнении Пумы с удовольствием :)

0

16

Наконец-то нашла "серьзный" фик. Слов нет... вернее, их слишком много.

0

17

У тебя все фики  классные, мне бльше всех нравятся, честно! :)

0

18

jerry-puma
Фик - не оторваться...
Тем более, нежно любимый мною таймлайн: их прошлое, о котором хороших вещей ужасающе мало (ну вот, теперь у меня два любимых фика на эту тему)...
Сам стиль, то, как показаны-раскрыты герои.
Они...
Они настоящие. Живые. Словно бы так и было.
Война... Война, которую нельзя любить.
В Камбэй/Ситиродзи верится на раз, Ситиродзи/Кюдзо - и в это тоже начинаешь верить, пытаясь взглянуть глазами Автора.
*__*
Спасибо!

junajull
Чудесный арт.
Так соответствует...
Ушедший мыслями куда-то в невесёлое далёко Ситиродзи, и Камбэй...
Волосы, развеваемые ветром...
*__*
Спасибо!

0


Вы здесь » 7 самураев - 7 богов » Фан-фики » "And when you wanted me". Яой, R, ангст. Ситиродзи,Камбэй,Кюдзо,Юкино