7 самураев - 7 богов

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » 7 самураев - 7 богов » Фан-фики » Пара


Пара

Сообщений 1 страница 28 из 28

1

Фанское написание от Zoi.
Не знаю, предвидется ли окончание этому словоблудию, и тем более не знаю, когда.

В кавычках - категории от адинистратора (начальство-с мы уважаем)

1. Название: Пара
2. Имя автора: chibi-zoisy
3. Имя беты: нету! нету! все сами-с!
4. Рейтинг: Определяйте сами. Я, темный человек, не умею. Бредовые состояния от голодухи и издерганных нервов, травмы, послевоеная разруха - в наличии. Слеша от меня вы не дождетесь.
5. Вид/Категория: "Джен"
6. Жанр: "Ангст?".. ну-ну, подумайте еще...!
7. Пейринг/Персонажи: Хэйхачи, Кьюзо, кое-кто из канона в процессе.
9. Предупреждения: POV в основном от лица Хэйхачи (но случаются и накладки), автор особыми извращениями, кроме многословности, не страдает. Ежели разведу насилие и кровищу - непременно предупрежу.
9. Саммари: Пара редкостных валенков идет по жизни. Иногда ползет. Иногда перебежками. Иногда зигзагами.
10. Дискламер: Пишу без помощи богов и материальной награды от людей, что придумано не мной - то не мое.

Отредактировано chibi-zoisy (02-11-2009 14:26:57)

0

2

Авторский комментарий. Я еще не знаю толком, чем закончится этот фик. Возможно, так и останется приквелом к основной истории, но скорее это все же альтернатива. Очень уж хотелось повидаться с любимыми персонажами, не ударяясь ни в мистику, ни в некрофилию. и очень уж натянуто выглядит вариант, что некоторые из самураев были знакомы еще до исторического похода в защиту Каны. Так что пускай - альтернатива.
Время действия.: примерно месяц до окончания войны.
Начальное место действия: безымянное поле примерно под тем самым местом, где вели воздушный бой Щичироджи и Камбей в пору своей героической армейской службы.

Покатилось колесо -
Вот и собран урожай.

Под нейтральным флагом,
Под нейтральным небом -
Самоотвод, самоотвод.

Е. Летов "Про окурок и курок"

Шум, шуршание, шу-шу-шу, спи, засыпай, все хорошо, все спят, чего же тебе не лежится, спи-спи, засыпа...
Так недолго и навсегда уснуть - подумалось ему и он открыл глаза.
Мир перед глазами состоял из расплывчато-оранжевых и шуршаще-желтых полос, через которые просвечивало что-то розовое. А еще его пересекала звездообразная трещина. Забавно, да? Вокруг столько риса, он шуршит, бежит волнами, он уже созрел. Кто его соберет? Желтый рис, розовое рассветное небо. Мои рыжие волосы, меня за них дразнили, всегда, да... И очки треснули.
Голова все еще кружилась, но он все же приподнялся. Медленно огляделся, собирая силы на то, чтобы подняться. Сердце тут же заколотилось, в голове поднималась теплая муть, несмотря на то, что ноги совсем закоченели.
Тут уже некому урожай собирать. Тут и там на поле чернели пропалины, некоторые до сих пор дымились. Ветер нес едкий дым, гарь, запах разлитого топлива, искореженного металла, машинного масла. Последний бил в нос, вызывал тошноту. Они собрали урожай. Медленно, опасаясь обморока, он поднялся на ноги. Покачался, восстанавливая равновесие - очень маленький человек между больших груд когда-то одушевленного металла, посреди изувеченного поля. Чертово машинное масло. От всего разит машинным маслом. Как будто не осталось больше никаких запахов. Голова просто раскалывается.

И как это меня до смерти не приложило? Везет же, как утопленнику.
Вопреки логике, он заковылял не к торчащей у самого горизонта подбитой и дымопускающей крепости, а в направлении противоположном, поближе к лабиринту из воронок и перемешавшихся металлических останков. Нужно скрыться, пока не пришли мародеры, или, еще хуже, регулярные части. Живые нам ни к чему, да?
Несмотря на преследовавший его запах машинного масла, железяки внушали чувство уверенности. Возможно, удастся найти подлежащую ремонту "кастрюлю", и увести ее подальше. Для начала неплохо. Он с грустью вспомнил оставшийся в ранце ящик инструментов. Но с ранцем мы распрощались, жизнь дороже, чем ранец...
Искомые "кастрюли" как будто свалила в кучу нерадивая домохозяйка. Человечек в грязной полевой униформе, с треснувшими очками-консервами на рыжей голове, он обошел груду кругом, заглянул под одну крышку - и отшатнулся, зажмурился, скрючился в приступе тошноты. Чертов запах машинного масла растекся, поплыл видимыми оранжево-зелеными полосами перед глазами.
- Они же живые, живые-живые-живые. Живые нам ни к чему.
Видимо, он снова провалился в бред, в галлюцинацию, потому что одна из груд зашевелилась, восстала к небу, зарокотала сверху:
- Крыса! Зачем тебе меч? У тебя нет даже сил умереть с честью!
Рыжий задрал голову и потянулся правой рукой за плечо:
- Ну и пусть. Умру и так.
Но за плечом оказалась пустота...
Он споткнулся и упал, пропахав носом землю. Бррр. Солнце жарит сверху, а меня морозит. И шатает как былину на ветру. Плохо. Очень плохо.
Он встал, он по-собачьи встряхнулся, он, стараясь держаться в тени, пошел к самому эпицентру, сам не зная зачем. Солнце продолжало палить с чисто-голубого неба, и пробегали шелковистые волны риса.

Равнодушно, просто цепляясь глазами за что-то материальное, он оценивал повреждения и ущербы валявшейся вокруг технике. Но чем дальше, тем больше становилось видно частей убитых механических самураев. Вот "головогрудь", вот механическая рука, а вот гигантский меч, под углом торчащий из земли, как будто кто-то вознамерился сделать солнечные часы. И разрезы по металлу ровные, взрыв его корежит, большой меч скорее проплавляет, чем пробивает доспех, а тут броня оказалась податлива, как масло под раскаленной металлической проволокой. Удары наносились по самым уязвимым узлам: руки отделены от тел, вот нога с все тем же ровным разрезом. А вот их целая груда, теперь ржавеющее железо, а ведь они были живыми, ну, в каком-то смысле...
Не ври себе. Если у стального доспеха есть душа, которую можно потерять, то он жив. А если ты потерял душу, то не все равно ли, выжил ты или умер. Ох, но как же покойников может настолько тошнить...
В глазах уже двоилось от контузии, и голода, и изнуренности. Вот еще одна пропалина. Снова "кастрюля", хорошо что мне, похоже, начисто отшибло нюх и теперь весь мир воняет машинным маслом, на июльской жаре это просто драгоценный дар небес - вонь машинного масла.
С трудом удерживаясь на ногах, он обогнул кучу, состоявшую из обломков минимум трех моделей самураев. Протер глаза - в них бил яркий, острый солнечный блик. И еще раз протер.
На ободранной, изувеченной земле лежал клинок. Блестел. Тянул к себе. Не то орудие слесарного ремела, каким снабжали самураев на службе, нет. Легкий, изящный, по лезвию вьется узор многослойной ковки. Сейчас слегка ущербный, но ведь это, может, и поправимо, это же...
Солнце закрыло набежавшее облачко, блеск стали угас, и точно так же угасло ничем не подкрепленное, глупое, корыстное желание подобрать оружие с земли.
- Это не мое - выдохнул рыжий. - Я и не трогаю.
Вряд ли владелец катаны мог эти извинения принять. Вряд ли его теперь интересовали какие-либо извинения. Будь он жив, он бы озаботился в первую очередь здоровскими ожогами обеих ладоней, и, скорее всего, парой-тройкой переломанных ребер, а не чьими-то попытками присвоить его катану. Н-да. Зато теперь ясно, чьего авторства эти неестественно ровные разрезы по металлу. Затем ты вляпался в их же топливо, оно сожгло тебе руки, но меч ты выпустил в самый последний момент, вот он и теперь рядом с тобой лежит.
Рыжий присел, почти упал рядом. Скривился, это было мало похоже на улыбку. Пригляделся к лежащему у его ног: изломанное тело, искаженный то ли болью, то ли улыбкой рот, глаза закрыли спутанные светлые волосы.
- А знаешь? Ты, пожалуй, самый нормальный покойник на сегодня. Свариться в собственной кастрюле, очень, знаешь, сомнительное удовольствие. Так что тебе повезло, так и знай.
Как только он замолчал, прекратил балагурить, стало очень тихо и страшно. Потому что уж слишком тихо - ни пения птиц, ни шелеста трав, мертвый полдень и марево понимается от нагретого железа. Шум крови в ушах, зеленые пятна пляшут в глазах и небо из синего льда темнеет и изливается на голову удушливой вонью бензина, масла и застоявшейся воды.
Теперь закрой ему глаза. Если не можешь похоронить, если ничего не можешь, закрой ему глаза.
Да, я это сделаю, только в них будет та же пустота, и мне снова станет страшно.
Возьми меч, и больше ничего не бойся.
У меня был меч, и так в жизни я еще никогда не боялся. Думаешь, с чужим мне больше повезет?
- Ладно. Прости, не могу сделать для тебя больше. Встреться мы раньше - дал бы перчатки, так сейчас и без своих остался, вот такие дела. Меч твой, так пускай и будет с тобой. Земля пухом.

Ему повезло. К исходу дня он таки добрался до края поля битвы, и натолкнулся на притаившийся в лощинке сарай. Крестьяне тут ночевали во время посадки и сбора урожая, хранили инструмент, грели небольшой очажок, даже выкопали рядом неглубокий колодец, но теперь сарай пуст. Только многоножка прошуршала. Он напился, едва не свалившись в колодец, затем упал в самом темном углу и заснул мертвым сном.
Проснулся ночью. Яркая желтая луна уже шла на закат, ползла все та же многоножка, верещали цикады, звуки жизни текли ему в уши. И он чуял ее запах. Сладкий запах жизни.
С зажмуренными глазами, как лунатик, ведомый только обонянием, он подполз  очагу.
Крестьяне бежали, в спешке побросав свой нехитрый обед, и в углу, в темноте притаилась недоеденная плошка риса.
И запах машинного масла отступил.

Отредактировано chibi-zoisy (28-09-2009 09:45:39)

+2

3

Где-то белая гора.
То не Альпы, не Памир - то облаков страна.
Что за темный водоем,
То не Волга, и не Дон - увидишь сам, потом.

А. Непомнящий. "Стикс".

Проснулся - было уже далеко за полдень, где-то гудел самолет, глухое металлическое лязганье где-то еще, жужжащий комар у самого уха. А тут не так уж плохо. Потому что в аду риса точно не случается. И такого везения тоже. Вот, и из колодца воды напиться. Хорошо быть живым! Ой.
И еще очень-очень хорошо, что тут высокие сорняки. Я кочка, я кочка, я маленький, зеленый и пушистый... и вы меня не видите, с такой высоты, нет. Ох. Аж в пот бросило.
Поедатель риса отличался практическим складом ума, и воздушных замков не строил. Тем более что один такой замок уже перестал дымиться, но возвышался над пейзажем внушительной горой. А то над моей башкой уже сгущаются тучи. Самые натуральные тучи, воон ползут. Нет уж, нужно тихо-тихо, пока гром не грянул, пробираться вон к той роще, а там и на дорогу. Подальше от этой убитой земли, от железа, трупов. Поближе к природе. Дровосеком, что ли, заделаться?
Размышляя в таком направлении, он вернулся в приютивший его ночью сарай. Что-то еще не давало ему развернуться и уйти. Что-то, невидимое глазу.
Но явственное для носа. Здесь пахнет разрытой землей, опилками, и да-да, я знаю, что вы здесь спрятали. Почему я рою землю руками, царапая ладони от спешки? Почему у меня трясутся руки и опять плывет в глазах, наверное, я все же ранен и истекаю кровью на том поле, и все это мне только привиделось. Только запах, он такой же, он не может обмануть. Это рис, они закопали рис на черный день, и вот зерна пересыпаются у меня в руках, это жизнь, это вся моя жизнь. А у меня почему-то мокрые щеки.

Дождь и вправду догонял его, солдата с увязанным веревкой мешком за плечами. Вдали громыхало вовсю, и даже облака сухой едкой пыли, запорошившие очки, настроение не портили. Потому что в хорошую грозу патрули дуются в кости по деревням, пилоты "боевых кастрюль" загоняют их под навесы, а механические самураи подставляют потрепанные бока под полировку персональным денщикам-механикам. Никто не летает, не ходит и не катится.
Ходок, подтверждая правильность своих размышлений, звонко чихнул. Надвинул плотнее на голову найденный возле полурасплющенного самолета летный шлем. Хороший шлем, считай, совсем неношеный. Кабина оказалась пуста, эвакуационной капсулы тоже нет, а это значит, пилот мог и в живых остаться, ну вот и долгой жизни ему за такой хороший... Иии-чхи!...шлем.

Удушье и пыль сменились почти ледяным порывом ветра с первыми, пробными каплями. Гроза в начале июля, страшновато среди открытого поля, но ради такого стоит и испугаться. Молнии, казалось полосовали черное небо прямо над защищенной лишь шлемом головой. Эгей! Редкие капли увлажняли пыль, затем забарабанили по козырьку, ветер толкнул в спину, окатил целой россыпью, а затем с неба полилось, полилось, полилось, и пошло-поехало.

Шел он до тех пор, пока пыль не превратилась в грязь, а сумеречное небо не почернело от настоящих сумерек. Справа виднелась роща, от нее ползла вечерняя темень. Холодно, сыро, и каждая ветка, стоит ее задеть, норовит окатить ледяным дождем. Все равно дальше, подальше от дороги, гроза ушла дальше, а кто придет за ней - лучше с ними не встречаться, живые нам ни к чему. Вот лощинка, уже ничего не видно, но не беда, вот мелкие тонкие веточки, вот припасенный пук травы, и трут, аккуратно и старательно раздувать невидимый еще огонек, подкидывать ему прутик за прутиком, сушить ветку за веткой, пускай будет небольшой.

Дождь с наступлением темноты перешел в морось, пробирало холодом. Костер на сырых ветках еле-еле теплился, да и нельзя было его раздувать - на огонек мог явиться кто угодно и откуда угодно, разве что из-под земли еще никто пока не возвращался. Лесок послушно отвечал на мрачноватые мысли рыжего поскрипываниями, капелью, шумом ветра и прочими чудесностями. Нам добраться до дому бы без чудес, без чудес. И не надо говорить это слово "дом", не надо, у меня полсапога воды и почти седьмая часть кокку риса, у меня свои заботы...
Но беда всегда рядом, ее и звать не надо. Заботливый рисовладелец может и был привычен больше к металлическим громадам, чем к ночевкам в лесу, но излишней наивностью не страдал. И глухотой тоже.
А не услышать, как кто-то ломится через густой подлесок со стороны глуши, такого не услышать было уж никак нельзя. Ломившийся точно один, он пеший, там же конь ногу сломит, и какого черта вообще этот кто-то поперся в такую темень через такую глухомань. Так. Остановился. Заценил мой костерок издали, теперь решает, опасен я или нет. Значит, сам слаб, будь он с ружьем, уже выперся из кустов и взял бы меня на мушку, значит, мечник. Ждет. Какого черта он ждет? Чтобы я тут окопался? Теперь либо уйдет, либо...
Пришедший выбрал второе "либо". Трески стихли, вообще никаких звуков, выдающих человеческое присуствие. Вот пролилась капель с отяжелевшей ветки, вот ветка выпрямилась, вот сместилась подмытая мелким ручейком гнилушка, снова капли, а теперь ветер колышет верхушки деревьев и черт его разберешь, подкрадывается ли кто-то сзади и что это маячит вон за тем деревом.
А что? Я ничего, повторяю, ни-че-го не видел и не слышал. Моя задача - укрепить между трех камушков жестянку из-под консервов, в ней плещется вода. Теперь сыпем промытый рис таак, вот теперь я нагибаюсь в поисках ветки почище для помешивания, жаль, соли нет и не предвидится. Я полностью поглощен своим делом...
Резкий треск в кустах справа и сзади. И дальше все происходит довольно быстро. На счет раз-два-три.
Раз. Лопух у костра не оборачивается на треск, как и положено лопуху, а поднимает голову и смотрит в прямо противоположную сторону - откуда полетел камень. Оттуда выпрыгивает что-то покрупнее, оно длинное, зеленое, и еще что-то взблескивает в свете костра. Только бы банку не опрокинуть. Металлический щелчок, звон.
Два. Зеленое и длинное получает сапогом по лодыжке, но не падает, а только по-звериному шипит, короткое чертыханье, уже что-то малопонятное защитно-зелено-грязно-коричневое катится по земле, чуть не попадая при этом в костер.
Три. Комок распадается на два все же человеческих существа и они друг на друга смотрят.

Защитник костерка потряс головой. Кружится, зараза, а резкий скачок явно что-то в ней сдвинул и какие-то шестеренки никак не могли встать на место. В глазах двоилось, и хотя гаечный ключ он в руках удержал, толку от того было мало.
Вот, опять кажется, что на земле валяется два меча, а не половина. Чего ж я так. Тоже мне защитник риса, называется.
Незадачливый грабитель даже неуклюже перехватывает оставшийся в руке обломок на ручке. Куда уж, с такими замотанными руками. Руками?
- Япона мать! - пробормотал рыжий. В призраков он тоже не верил, потому что никогда их не видел. До сегодняшнего дня. - А тебе-то я чем насолил?
Противник только поморщился. Высокий, худой, он и вправду напоминал выходца с того света. Только вот приведения не заматывают себе кисти грязнючими бинтами криво-косо. И не пытаются привязать к руке потрепанный в боях меч. Приведениям не бывает больно.
На одной ноге у "покойничка" сидел хороший сапог, вторую украшал примотанный к ноге порванный соломенный сандаль. При ближайшем рассмотрении он больше походил на огородное пугало, жердеобразное, с грязными волосами цвета пакли и накинутой поверх зеленой плащ-палаткой.
Все кончилось быстро.
Ситуация складывалась патовая. Один еле стоял на ногах, но держал в руке довольно угрожающий ржавый ключ, у второго и с головой, и, как следствие, с ногами вроде все было в порядке, но щербатый меч боевого столкновения не выдержал, и продолжать схватку за еду в том же темпе не представлялось возможным.
Рыжий снова попытался сфокусировать взгляд, и снова у него это не получилось. Он опустил ключ и повернулся к противнику спиной.
"Ну и пусть. - подумалось, - Попробует рыпнуться, убью. Если сам не свалюсь. А это уже все равно."
Он сделал два шага к костру, в ушах зашумело. Теперь сесть, не падать, не...

Свиделей противостояния над полубанкой рисовой кашицы не было. А если бы и были, то из-за веток, в слабеющем отсвете тухнущего костерка видно было немного. Только метнулась тень побольше, та, что поменьше, упала вниз. И тишина.

Ага. Вот значит, оно как. В раю не холодно и голова ни разу не болит. Только немножко перед глазами расплывается, как тогда, в сливной яме, когда нас погнали вычищать оттуда кашу из грязи, мазута, топлива и грязной воды.
- Ты тогда надышался паров метанола.
Папа? Ну да, сейчас он объяснит, в чем же я ошибся. Всегда после тренировок он объясняет мне и брату наши ошибки в бою.
- Ты так ничему и не научился.
Ну-уу. Это папа тоже всегда говорит. Он всегда огорчается, когда смотрит на наши с братом бои. Не драки, нет, на бои с тренировочными мечами. Говорит, что я не понимаю разницы между мечом и палкой.
Папа ходит и, не глядя на меня, начинает "разбор полетов":
Противник использовал отвлекающий маневр - швырнул камень, с расчетом на то, что ты обернешься спиной к костру и пока глаза твои привыкнут к темноте и пока ты проморгаешься, он прыгнет через костер. Принял тебя за деревенщину. Ладно. Но зачем ты стоял столбом? Ведь он тоже на момент ослеп от света. Можно использовать момент, чтобы увернуться и нанести контрудар. А ты, как всегда, стоишь столбом и ждешь, пока тебе дадут по лбу. Ты только и успел, что достать из сапога ключ и подставить его под клинок. Твое счастье, что клинок уже был щербатый и на этом он и разломился напополам. Погоди улыбаться, дурья твоя рыжая башка, весь в маму. А ты...
Я виновато опускаю голову и вижу, что рядом со мной сидит, нет не мой брат, с которым мы обычно деремся на мечах. Рядом сидит, тоже понурившись, тот долговязый. Папа продолжает:
... и ты тоже хорош! Ломиться через чащу как кабан какой-то, не оценив противника и его вооружение, лезть в полную неизвестность с щербатым мечом. Прыжок из кустов был хорош, только сразу бы уж прыгал прямо в костер - и прямиком на небо. Получить после этого пинок в лодыжку - тебе еще очень повезло, что мой рыжий дурак как всегда долго думает, а то получил бы ключом в лоб, так было бы куда надежнее.
Да, надежнее! Что? Хотел проверить, есть ли у него ноги? За приведение, что ли, принял? Ладно, забыли...
Папа укоряет нас, что мы извалялись в грязи как черти, что от меня разит, как всегда, какой-то химической дрянью, и что бойцы из нас как из веника сито, один стоит и ждет у моря погоды, другой кидается очертя голову, и я вижу, как у моего недавнего противника горят щеки, и как он сжимает перевязанные тряпкой руки. Тряпкой. Тряпка тычется мне в лицо. И все снова расплывается.

Это была потеря сознания? Нет, я же чувствую, что меня волокут, что меня садят, что-то происходит, но черта с два я могу пошевелиться. Открыть глаза - и то не могу. И снова запах машинного масла, немного - крови, немного - мокрой земли. Это все смерть, конец, как запах железа, идущий отовсюду, но что-то теплое льется в горло, я давлюсь, кашляю, и в ноздри бьет сладковатый запах рисового отвара.
Я дышу, я вижу того, кто заглядывает в мне в глаза своим холодным, красным взглядом.  Я потираю свой бедный затылок и рассматриваю своего убийцу: высокий, мокрый, грязный, дрожащий, на голове какое-то гнездо, а не прическа.
А он, держа на весу изувеченные кисти рук, рассматривает меня: маленького, провонявшего машинным маслом и копотью, в перекосившемся летном шлеме из-под которого торчат волосы приметного, дурацкого рыжего цвета, с глазами, в которых еще бродит полуобморочная муть.
Не менее грязного и дрожащего.
Он меня же чуть не прикончил, но в последний момент не удержал свой огрызок на ручке - или это я первый отъехал? Драка обожженного с контуженным за полбанки вареного риса. И теперь он меня чуть-чуть в отваре не утопил, чтобы спасти. Меня разбирает нервный смех, и я хохочу во все горло, от страха, облегчения, и нового ощущения, что бояться тут больше нечего. А какого черта? У него тоже нашивки спороты. Гори оно все вечным пламенем.
- Я Хэйхачи. Хэйхачи Хаясида.
- Кьюзо.
А у него в глазах и вправду холод, и боль, и еще я вижу: он тоже не боится.
- Зря ты меня не убил.
- Тебе нужен меч.
- Правда, зря. Что тебе еще делать с этими ожогами. Стукнуть меня этим ключом по голове. Уволочь мешок. И жить. А мне-то меч зачем?
- Ты - самурай.
Еще одна долгая пауза, и теперь-то ясно видно, что глаза у Хэйхачи Хаясиды карие, широко раскрытые и очень-очень недоумевающие. Как на такое ответить после всего, что случилось? Как на такое вообще можно ответить? И недоумение сменяется обычным безобидным прищуром.
- Спасибо на добром слове.

Отредактировано chibi-zoisy (28-09-2009 09:45:01)

+2

4

chibi-zoisy
Большое спасибо, что выложили здесь!..

Уже говорила это, но повторюсь и здесь: очень, очень нравится Ваша работа!
То, как вы пишете, ваш стиль, повороты сюжета - уже сейчас, да и вообще сама идея.))
*__*

0

5

chibi-zoisy
уф... однако...
какой же у вас роскошный слог... признавайтесь, вам Хей ближе всего из семерки, или просто так совпало, что вы думаете его мыслями? Я просто вижу реального персонажа... а все подробности, взгляд глазами очевидца... честно- я в восторге. Роскошная вещь... особенно, если вы ее все таки закончите.

И, знаете... вам надо ориджиналы писать. или, может, уже?

в любом случае, спасибо, что выложили.
И простите, что не сразу прочитала- в последнее время на фики у меня глаз не поднимается- но сейчас жалею, что не прочитала сразу.

0

6

chibi-zoisy
Плюсадин к Генералу по всем пунктам.))

0

7

"Люди на холме кричат и сходят с ума,
Разбиваются, падая с вершины холма.
Но у холма нет вершины, у холма нет вершины,
Он круглый, как эта Земля."

Наутилус Помпилиус. "Люди на холме".

Из-за горы солнце выползает поздно. Небо светлеет, а тепла все нет и нет. Зззуб на зуб на попадает. Но хотя бы не так темно, и видно, что только по темноте можно проворонить такую большую реку буквально у себя под боком. Вот и иди отскребай свою банку на речку, потому что вода нужна чистая, а пока руки стынут в воде, то голове тоже покоя нет. Это тебе не кубатуру леса для опор подсчитать, тут арифметика посложнее.
Дано. Я, живой и сравнительно здоровый, сижу на берегу речки. И если все как я догадываюсь, ниже по течению тут будет городок, и довольно немаленький. И мне однозначно надо туда попасть. Почему? Да потому, что в окрестных кустах меня разыщут раньше всего, и тогда мне одна дорога - скорее всего на корм местным ракам. И потому, что последняя чистая тряпка пошла Кьюзо на перевязку, ему ожоги лечить надо, и не в полевых условиях. Почему-почему, лишние "почему" еще никому жизнь не спасали, наоборот - сколько угодно. Вот почему у него нет знаков различия? Почему он на этом трижды проклятом поле оказался? Голова пухнет. Бросить его нельзя, и оставить тоже нельзя - вдвоем скорее попадемся. Беда-беда. Огорчение.
Огорчение сидело у костра и занималось совершенно бесполезным делом - чистило свой плащ-палатку пучком сырых листьев. Поморгало красными от дыма глазами и снова вернулось к бредовой затее отчистить неотчищаемое.
Представившийся Хэйхачи Хаясидой укрепил банку между трех камней и задал основной вопрос:
- Документы есть?
В ответ - неопределенное движение, все внимание на пятне.
- Потому что у меня нет. Дезертир. Меня на заставе свинтят на раз.
Кивок в сторону реки.
- Ищи дурака. Простреливается насквозь. Лес весь колючкой перетянут. Только через заставу.
Недоваренная порция бурого риса в закопченной горячей банке смотрелась уныло. Ни тебе приправы, ни даже соли. Пока готовится - выстрогать пару кривоватых палочек для еды. Еще немного подумав - вырезать что-то вроде кривой полуложки-полулопатки.
И затем - сварить еще одну порцию, для двоих одной банки маловато. За все труды получить безмерно унылый взгляд поверх дымящего немилосердно костерка. Совместное хозяйство, епты.
Провести инвентаризацию полезного в хозяйстве добра. Имеется в наличии: ключ гаечный универсальный, ножик чуть больше перочинного, катана, обломанная примерно на трети клинка считая от рукояти, но кусок можно приспособить к деревяшке, так что полезны обе половины. Это из оружия. Банка, комплект свежеизготовленных столовых приборов, небольшая фляга и собственно увесистый мешочек риса. Мелочь типа пары завалявшихся проводков и оловянного припоя не в счет.
После нескольких раздумчивых минут созерцания добавляется: почти опустевшая походная аптечка - чистого бинта уже нет, мази от ожогов почти нет, подмокший прошлой ночью травяной сбор от расстройства желудка сушится на солнце, нитки, пара игл. Все.
И даже Кьюзо, глядя на все это убожество, досадливо то ли присвистывает то ли шипит сквозь зубы.

Застава, как и предполагалось, оказалась близко. Наблюдать за ней с пригорка было весьма удобно, а вот обойти - никак. Речка жмется вплотную к холму, а между ними тракт, и собственно застава. Пройти горой можно, только склон просматривается здорово. В общем мысли такие - дождаться вечера и, помолясь богам, ползком, тихонько, аккуратно. А пока что ждем здесь.
Положив на солнышке остаток застиранного бинта, прилечь на волглую еще с ночи плащ-палатку и греть ушибленную спину, обожженные руки. Пожевать холодного риса, запить водичкой. Снова лежать, не тратить сил зазря. Несмотря на все эти грустные обстоятельства, на службе в такое время было бы куда хуже. Не говоря уж о том, что было бы, если б ты сидел сейчас в плену. Так что не бери дурного в голову.
И можно еще поспать. Это нам обоим совсем не помешает. Прошлую ночь, весь этот чертов дождь, пытались растянуть эту чертову палатку, но ведь на эту швабру она коротка, а на двоих еще и недостаточно широка. В результате получилось промокание по частям на двоих. Нет, спать, спать до самого заката.
Прислонившись спиной к дереву, вышеупомянутая "швабра" сонно щурится на солнце, прикрывает глаза. На самом деле все еще проще, чем считает этот маленький рыжий человечек. Все гораздо проще.
Может, он тоже кое-что понимает об этой простоте, раз так беспечно заснул рядом с чуть не убившим его. Советует мне разбинтовать руки, посушить ожоги, нянчится со мной. Но это значит, что понял он еще не все.

Я же ничего в этом не понимаю… Как же так? Как же так? Как же мы можем сидеть всем десятком рядом, передавать по кругу баклагу с крепким и ломать сухари, весело смеяться, переговариваться, радуясь наступившей тишине, если все здесь кроме меня мертвы?
И смех замолкает, все на меня смотрят без упрека, но как-то разочарованно и со скукой.
- И зачем ты все испортил?
- Я же не хотел, я же…
- И ничего-то ты не понял.
- Что хотите сделаю, только не надо…
Я сейчас обернусь, я знаю, за плечом нет меча, он уже не нужен. Я знаю, что у меня за спиной, и оно ждет.
Нет, я обернусь, это поможет все исправить, и все станет правильно, дайте мне обернуться. Только не надо. Пожалуйста.
- А вот это уже не тебе решать. Тебе придется, - безрадостный смех, будто механический.

Опять. Похожий сон мне уже снился. И всякий раз я не могу вспомнить ту самую простую и очевидную во сне вещь: что же может мне помочь. Как будто это знание как-то изменяется по дороге в мир живых. В остальном они правы. Мне и вправду приходится.
Хаясида Хэйхачи, да. И от того что все это сон - совсем никому не легче. Давай-давай. Вставай. Протри глаза, все тот же лесок чахленький вокруг, солнце над горой зависло, тучи совсем разошлись, вон от речки сыростью тянет. Вправду славно было бы сейчас всем вместе посидеть, как раньше. А теперь один…
Один?
Да. Один. Как дурак. И слишком тихо вокруг. Слушаем дальше. Все равно тишина. И это мне не нравится. Осторожней, к земле прижаться. Звук шагов. Идут не таясь, обувь причмокивает по земле. Пока еще далеко. Быстрее, ускорились, переговариваются. С другой стороны – возня, хруст веток, голоса приближаются к новому источнику шума, визг, вскрик, а еще…
Ножа там где я его оставил - нет. И острия катаны, как и рукояти тоже. И я с оставшейся плащ-палаткой выхожу уже полноправный идиот. Боевое братство, честность по отношению к друзьям по несчастью и все такое. Ага.
Пишите письма.
Одевайся скорее, идиот, скорее собирай шмотки и драпай отсюда. Наблюдатель фигов, ты самое главное проморгал, все ты проморгал и прошляпил, и то, что ты слышишь голоса, приближающиеся голоса, это еще ничего, но самое главное ты точно проморгал. Беги теперь, драпай, пока можешь, потому что это…ах, собака!

Не собака, а целый медведь. Волосатая, востроухая, она просто стояла и смотрела на мои ужимки и подергивания, а когда ей это, очевидно, надоело, просто прыгнула, молча, без рычания и лая. Норовить укусить за ухо, но навряд ли очень серьезно, топчет лапами, прижимает меня, пытаюсь вырваться – а вот теперь рычит, и клыки белые, сахарные. И наконец-то залаяла. Умная тварь. Дрессированная. На правую руку нацелилась, явно обучена, что именно правой рукой такие недотепы как я могут попытаться дотянуться до чего-нибудь тяжелого типа гаечного ключа. Ну-ну, я вот спокойно лежу, пусти же меня, пока не поздно. Пока я не слышу несколько выстрелов вдали. Пока не доносится вполне закономерное и ожидаемое:
- А ну не дергаться! Руки за голову! К ноге!

Отредактировано chibi-zoisy (08-10-2009 12:56:20)

0

8

(ворчит)
Чтобы написать каТчественно - это еще написать надо. За одобрям-с - большое спасибо, погладали меня по шерстке.
Ориджинал - есть кой-чего (и это зло не увидит света!).
Есть 2 фика по "Хеллсингу", 1 - по "Триган", еще мелочи немного.
А пока вывешу отрывок, может, он в основную канву войдет, может, и нет, посмотрим. Зой.
+++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++
Фрагмент.

Автор: я.
Жанр (я в шоке от собственной корректности!): джен, , AU в том же мире с теми же персонажами (о, я повелитель марионеток!), POV (в основном – от Хэйхачи, стараюсь смотреть на весь их нелепый мирок именно его глазами – чтобы видеть поменьше) – все эти пороки фрагмент унаследовал от основного повествования.
Ангст  (читаю определение по справочнику: «сильные переживания, физические, но чаще духовные страдания персонажа, в фанфике присутствуют депрессивные мотивы и какие-то драматические события»… хм, нет, это не ангст). Это ER with death. Или скорее легкий флирт.
Предупреждение: ежели вам не по душе нехилые намеки на суицид – бегите скорее, вы предупреждены. То же самое - если вы не любитель шататься по ночному малознакомому городу и не одобряете употребление скверных спиртных напитков с малознакомыми личностями.
Персонажи: Хэйхачи, Шичироджи, стандартная армейская фляга на 0.5 л,. к моменту начала фанфика содержащая порядка 100 мл. жидкости с содержанием С2H5(OH) не менее 40% (этот порцион – полноправный участник повествования! Без него ни автор, а вслед за ним и сами персонажи ни за что бы так от рук не отбились!). Плюс самая нежная и любящая подруга каждого, пускай и считающего себя бывшим, самурая.
Время и место действия: город Кога, окончания праздника Бон, примерно через год после заключения мира и прекращения военных действий (то есть за четыре года до эпического похода в защиту Канны).
Отказ: персонажи – Акиры Куросавы, характеры все же больше студии GONZO вообще и Такидзавы Тосифуми лично, автор от собственных писаний получает только некоторое очищение авгиевых конюшен подсознания (что есть выгода нематериальная и более чем сомнительная).
Саммари(не загнуться бы от пафоса!): "Мы чужие на этом празднике жизни" или как могли познакомиться на праздник Бон Хэйхачи и Шичироджи - эти два выделяющихся своим жизнелюбием и оптимизмом персонажа. И это я абсолютно серьезно.
++++++++++++++++++++++++++++++++
— игроки со смертью: лица, осознанно стремящиеся к неоправданному риску, преднамеренно осуществляющие действия с низкой вероятностью выживания;
Глассарий суицидологических терминов. Типология лиц, склонных к самоубийству (Е. Schneidman, 1980).

++++++++++++++++++++++++++++++++

Большой город Кога, да. Заблудиться немудрено.
И блуждать до самой темноты, выпивать, снова идти, забираться по лестницам вверх и скатываться вниз, смотреть, как танцуют пьяненькие торговцы и торговки, глазеть на огни, снова выпивать, играть черт-те с кем в кости по маленькой, идти неизвестно куда.
И без удивления обнаружить себя стоящим на одном из мостов, в свете скверного масляного фонаря, себя, опершегося о перила, себя, смотрящего, как горят в городской пропасти огни. Там, внизу, жизнь, вокруг жизнь, праздник, да. А что у меня?
- Эй, ты! – послушалось сзади.
А ну к черту. Не буду оборачиваться. Наоборачивался уже. Надоело.
- Я к тебе обращаюсь! – теперь уже ближе и требовательней.
- И чего? – ответилось машинально.
- Чего? Как это «чего»? Выпить не осталось? Как у вас, механиков говорится… Трубы горят!
А, просто выпивоха. Такой же, как и я. Ну ладно, раз я таскаю свой форменный шлем и комбенизон – то я механик. Нету у меня… хотя, если взболтать…
- Капля разве что на донышке – протянул флягу через плечо. Невидимый собеседник принял ее быстро – только тень мелькнула – радостно крякнул, заценив содержимое.
- Ах, хорошо! Ради такого и жизни не жалко!
Вернул, фамильярно треплет меня за плечо. Ростом повыше меня, фигура ловкая, одежда яркая, вид малость подгулявший. Ветротекучий господин, и голос добродушный… только уж больно рука тяжелая.
- Жизни, говоришь? – вернул все же с последним глоточком. Оно и правильно – такие красавчики к нашему пойлу для «прочистки труб» непривычны.
- А чего? Выпил – и вперед, испытывай свою летную характеристику прямо с этого мосточка! Душа – прямым перелетом прямо в Чистую Землю, а бренное тело – на экстренную посадку пятью кварталами ниже! – смеется-заливается, хлопает себя по коленям, машет увязанными в три смешных хвостика волосами.
- Да че ты себе удумал, шел бы домой… - оборачиваюсь я досадливо.
- Зачем домой?
- Жена там, дети, и не стыдно тебе такими глупостями заниматься! – я срываюсь на крик и от этого получается еще более неубедительно.
- Не-а не стыдно! – как будто только этого и ждал, заголосил радостно и громко, точно перебудив тутошнюю тихую округу – Нету у меня жены, живу приживальщиком у «торговки весной»! Возделываю «Веселое поле» еженощно, и нет мне на той ниве ни сна ни покоя! И нету у меня ни стыда ни совести!
Сгребает меня, машет свободной рукой, выламывается. И глаза щурит. В эдакой… знакомой манере. Так же делаю я сам последние два года. Чтоб никто взгяд не видел.
- Так уж.. – готовлюсь я уйти. И снова цепкая, сильная рука на плече. Не изнеженная ручонка актера, танцора, мошенника. Хватка – не сбросить.
- Чё ты, это ж лучший в городе мосток, а Кога – недаром зовется «столицей на земле»! И если ты, невежа, думаешь, что подыщешь себе лучше, то и думать о таком не моги!
- О чем таком? Ставили бы таблички, что на ваших мостах после наступления темноты торчать запрещено, - я отмахиваюсь, последняя капля на дне фляжки трепыхается.
Отпустил все же меня. Пританцовывает в неверном свете, дурачась, и ломающася тень подтанцовывает неслышной музыке. А я просто торчу столбом и смотрю.
Как он приближается к перилам, садится, одной ногой еще опираясь на землю, нетрезвым жестом машет мне рукой – что-то взблеснуло, как будто сама ладонь – и чуть пошатнувшись, встает на перилах в полный рост. Смотрит вперед, покачивается с носка на пятку, затем поворачивается и идет по перилам.
Я не местный. Я не знаю, сколько кварталов там внизу. Для меня внизу просто бездна с огнями. В последний день праздника Бон души мертвых оправляются огоньками вниз по реке обратно в царство мертвых. И если я начну считать, сколько из них должны мне стать путеводными, я со счета собьюсь.
Но если это чему-то и может научить живущих… Если мы вообще можем считать произошедшее «наукой»… Так это то, что горящий здесь фонарь издалека тоже кажется всего лишь маленьким тусклым огоньком в бесчисленном множестве себе подобных. И что погасить его довольно легко.
Идет, разведя руки, как будто играющий в «летчика» мальчишка, шажок за шажком, но он не похож на канатоходца, а похож на играющего мальчишку…
Быстро, легко, перила шириной с ладонь играют против всего выпитого за этот вечер, а также против многих и многих вечеров и дней, которые были до того, а я просто стою и смотрю и проклинаю свое «на донышке» которое воистину может оказаться «последней каплей».
И даже когда перила заканчиваются, а он спрыгивает рядом со мной, неловко, расшибив колено, я все еще стою неподвижно, слушаю его охания и добродушные разглагольствования:
- …И, как говорит один мой добрый знакомый, жизнь коротка, зачем же делать ее еще и унылой? Не во всем согласен с ним, но не могу не признать…
И единственное что я в состоянии сделать – допить последний глоток и всердцах шмякнуть флягу о мостовую. Жестянка брякает и катится в темноту.

+1

9

chibi-zoisy
С ума сойти!..
Спасибо огромное, за!..

Продолжение "Пары" - стойкое ощущение, что вот сейчас замерло на той самой точке, после которой вот-вот-вот прорвётся что-то личное больное Хэюшки, либо случиться что-то...
Вы умеете щекотать нервы!..
И все эти мелочи, которые вроде бы в повествовании с точки зрения просто сюжета - ниочём на первый взгляд - тряпки-банки-иголки-припой - а в то же время...
Жутко цепляет, видишь это своими глазами, оно...
Реалистично, что ли.
Кажется, не он там сидит, а сам - кто читает - под лучами солнышка на влажной плащ-палатке...

Зарисовка Хэй-Сити - !..
У меня слов нет.
Очень ярко-всплесками-пятнами: город ночной живёт, жизнь где-то вокруг кипит, и всё вот ощущение чего-то там страшного и неодолимого, где-то под мостом.
И два человека, один под другим - в каждом...

Простите, не смогла оперативно прочитать...
Для хорошего текста нужен был не_аналитический настрой...

Ыыыы...
Не смотрела ни один ни второй ни третий, не смогу оценить без знания источника...(

0

10

chibi-zoisy, прекрасно, просто прекрасно! http://www.kolobok.us/smiles/he_and_she/give_rose.gif  http://www.kolobok.us/smiles/light_skin/give_heart2.gif  http://www.kolobok.us/smiles/artists/vishenka/l_daisy.gif
Я правда не совсем врубаюсь то ли от третьего лица, то ли от первого... Или от обоих сразу...

starling написал(а):

И, знаете... вам надо ориджиналы писать. или, может, уже?

Присоединяюсь...
И может второй фик в отдельную темку?

0

11

Эния
Если это идёт в общей канве, про того же Хэя и в том же фике - то особо смысла в отдельную темку нет.

chibi-zoisy, Вы если определитесь, что эта зарисовка - отдельно - создавайте в разделе отдельную тему для этого фика, а мы просто Ваше сообщение туда перебросим.

0

12

"Но есть где-то сказка - прекрасная земля,
Куда мы дотянем, лишь кончится запас бензина..."
А. Башлачев. "Прямая дорога"

- Черт бы их побрал, этих штурманов воздушных крепостей. Еще бы чтоб черти взяли того, кто развязал этот бой. Над самым полем, надо же! Сколько хорошей земли перепортили!
- Ну-ну, они же наши…
Слышимость через тонкую деревянную стенку замечательная. Привалясь к стене, я слушаю. Если сильно захотеть, можно посмотреть в щель между досок, но сейчас мне этого не хочется.
- Солярка у них одинаковая, что у наших, что у ваших, что у нашего вечнонейтрального даймё, всем один рис подай, а с чего его собрать, если половину урожая попалили, треть потоптали, а остаток вынь да положь! А чем будем засевать это их, видите ли, не волнует!
- Слушай, за такое с тебя бы кто другой…
Тем более что я их словно наяву вижу. И похожие сцены случаются здесь, похоже, регулярно. Ругаются, как старые супруги, чисто для того чтобы язык почесать.
- Кто? Думаешь, твой секретарь ничего на меня не накатал? Только вот даже он знает, что новый староста не значит староста лучший, и даже ты, старый пердун, это знаешь. Потому пускай пишет, а затем пусть идет с этими дощечками в самый маленький домик на заставе и использует их там по назначению!
- Прикуси язык, козел языкатый!
Местный староста и местный же старший лейтенант, тутошний командир. Только вот село большое, чуть ли не маленький городок на реке, а заставу охраняет едва ли рота с приказом ежели что ни в коем случае не вступать в и отступать оперативно. И половина служащих – местные тоже. Потому разговоры они ведут занимательные. И очень громко – староста слышит только одним ухом, и как все глуховатые говорит громко.
- И раненные, я конечно, понимаю, что ежели господа самураи и кто попроще удобрят собой нашу скромную землицу, это будет ей великая честь, но чести что-то уж больно много!
Точно. Вчера ближе к ночи прибыл медицинский обоз. И застава, и городок на уши стали. Даже меня второпях вытащили из-под замка, в «моем» дровяном сарае сгоряча собирались разместить чуть ли не походную хирургию. Однако обошлось. Раненных легких и средней тяжести разместили по домам, тяжелых, в развернутый полевой госпиталь, а самых тяжелых…
Я в это время сидел у забора под надзором одного явно молоденького, из резервистов – пуговицы начищены, форма нелинялая – и непонятно кто за кем присматривает, пока его от вида да запаха выворачивало, я б точно через забор бы, кабы не колодка на ноге. И смех и… ну да, у меня нюх выборочный. Смеются, мол, от моей ароматуры патрульным собакам нюх начисто поотшибало. Собак тут было три, а благодаря одному человеку, которого со мной не было, осталось две. Но их на привязи не держат, потому мне лучше резких движений не совершать.
И не задумываться особо. Есть что дадут, спать. Ждать, что решат. Все.
Все уже сказано, записано, отправлено с курьером в штаб. Имя, чин, род войск, часть, все я назвал. И что месяц назад, во время прорыва у города М., когда артиллерийским огнем и последовавшей за ним атакой был уничтожен наш саперный батальон, находился на передовой, сидел в дозоре. Почему и остался в живых. В бессознательном состоянии был захвачен в плен. Был чернорабочим на аэродроме. Затем кочегаром в бригаде механиков крепости. Во время боя выбрался на верхнюю палубу. Задело. Ахнулся вниз. Выбрался с поля боя самоходом. Все.
Все это правда. Или почти правда. Или совсем неправда. Что родился я и вырос в небольшом шахтерском городке. Терриконы, торчащие подъемники, дома серые от пыли поднимающейся из открытого карьера. Ни черта там не выращивают, разве что редьку, деревьев тоже нет. Еще есть ветка железной дороги. За провоз через нашу префектуру берется налог едой, потому рис на столе случается самый разный. Второй сын в семье горного инженера, потомственный самурай. Домашнее образование, армия, военное инженерное училище ускоренные курсы, снова армия. Я повторяю раз за разом одно и то же, простые факты, и будто прочитал их в неинтересной книжке о ком-то мне совсем чужом. Да все это и вправду уже неважно. Важно то, что торчал у заставы, что знаков различия нет, что при себе обнаружен рис местного урожая – тот же староста опознал. Ну надо же, Кьюзо унес с собой примерно треть, но и оставшееся означает приговор. Вопрос только в том, следует ли меня как дезертира отправить по этапу, или как мародера судить военно-полевым судом на месте. Сложный такой вопрос.

Этим вечером снова событие – пригнали самоходом поломанных мех, тоже крик на весь двор и вполне логично. Если рядом и вправду Его Императорского Величества красильное предприятие, мажущее в цвет хаки на редкость грубого качества сукно и иные ткани, то держать по соседству очень и очень взрывоопасных соседей просто верх предусмотрительности. На этот раз словоизлияния старосты прерывает незнакомый голос с начальственно-неразборчивыми интонациями. Что-то короткое сказал. Похоже, на заставе появилось и вправду лицо в чинах. Откуда бы? Тоже раненый, что ли?
Это значит всего лишь то, что насчет меня решат быстрее, чем ожидалось. Вот и все.

Во дворе металлический скрежет, клубы дыма, огни, суматоха. Ночь уже. Дать чего-нибудь пожевать по такому случаю вряд ли кто-то озаботится. Тогда как обычно – одеть на полешко шлем и подложить под голову. Когда спишь не так есть хочется.
Чиркание совсем близко, запах табака. Кто-то отошел к сараю покурить и теперь наверно стоит, прикрывая огонек трубки ладонью.
- Господин механик!
Курильщик закашлялся, и мне становится даже смешно – в темноте мне рисуется картинка, как такой же как я доходяга попался офицеру курящим под шумок в темном уголке. Бывает. Теперь тянется под козырек и прячет трубку в рукав.
- Господин полковник…
- Без имен, просто полковник, – не грозный праведный гнев в голосе, а усталость и даже что-то просительное слышится мне – Я здесь неофициально. Мой ведомый… получил повреждения. Я его ищу.
- Так точно, назовите вид, номер, опознавательные знаки…
Бормочет, отходя, и мне почему-то жаль, что я никогда не видел этого странного безымянного полковника, у которого ведомый механизированный. Только про механизм  можно сказать: «получил повреждения». Отчасти поэтому люди редко работают в паре с отказавшимися от человеческого тела. И потому положение механиков-ремонтников стало настолько двойственным, что их часто приписывают к санитарным частям. Полковник мог с тем же успехом сказать: «господин санитар».

В щели сарая опять шум, взрыкивание моторов, и далекие, четкие удары, раз за разом. Выправляют вмятину, скоро уж за полночь, жирная жаркая июльская ночь. Наверное, расставили прожектора по периметру поля и работают парами, посменно. Срочная служба, а завтра двинутся, пыля, все кто на ходу. И механики-санитары вместе с ними, все, все, все. Тяжелая работа, пот льет ручьями, а толку чуть, один удар неточно и пробьешь вконец, небось ругаются и молоток с зубилом выскальзывают из рук. Но слышны только ритмичные удары, звенящий отзвук доходит до затылка и обратно возвращается. Темнота в щели сарая, злая жаркая темнота. Скулят собаки, я почти слышу как ворчат люди, пытающиеся под этот тягостный звук урвать остатки тяжелого сна, люди которым завтра в дорогу, люди, которым завтра оставаться. Солдаты императорской армии и рота служащих тому самому вечнонейтральному даймё. Снова передвижение техники, людей, раненных в тыл, уцелевшие вперед, все снова завтра покатится вперед. А пока остается ворочаться в темноте, от безнадеги заснуть под этот шум натягивать на уши шлем, который тут же прилипает к голове, навертеть бы на голову рубашку, но это верный способ задохнуться.
Ведь рядом скалит зубы ночная июльская жара, злобная толстая девка, сгребет так что забудешь как дышать, все что выпил выйдет с потом, ежели что съел – все равно впрок не пойдет. Неподвижные глаза ночной жары смотрят на тебя и сердце бешено колотится, ее пальцы каплей пота стекают по шее, стискивают удушливо шею, скинешь сапоги, драную рубашку скинешь. И лежи, не дергайся. Эта девка что надо - сама выжмет тебя до капли, дохнет в лицо гнилостным привкусом, и смотри отличи хороший кусок от червивого, смотри не хлебни водицы с холерой, а там уж как повезет.
Сон как стремительное падение вниз, как удар по затылку, и вокруг снова темно. Снится осень и шуршащие листья в полумраке, фонарь в моей руке, узкая тропинка среди деревьев. Нужно еще обогнуть холм, и там будет дом. Эту дорогу я когда-то мог пройти с закрытыми глазами, ночью и днем, это мои места. И дом встречает меня раздвинутыми дверями, тепло от очага борется с вечерней прохладой, а у очага сидит Кьюзо в новеньком гражданском и в руках у него чайник. От счастья я сбился на бормотания.
- Значит, с руками все в обошлось? – спросил я.
- О, совершенно.
Взмахивает ладонями и широкий рукав задевает за крышку чайника, неловкий жест гостя среди знакомых и значительных вещей.
- Значит, все в порядке?
- Конечно, раз ты у меня плащ выиграл, так и носи, - кивает, но смотрит куда-то мне за спину и добавляет: - Только не оборачивайся.
- А это легко, - мне хорошо, и я смеюсь во сне.

Когда проснулся, сумрак уже начал приобретать серый оттенок. Немного времени осталось. Пот остался на коже холодной испариной, очень немного времени. Нельзя было спать, это конечно, но слишком я устал. И снова сердце зачастило. Ладони взмокли, но в груди появился холодный ножичек, холод идет откуда-то изнутри. Не может все случится так. Слишком тут спокойно, тут же не имперская часть, они не уполномочены да и не горят желанием брать отчетность по моей смерти…и по жизни тоже. Имперский офицер. Господин полковник. Разумеется. И обратятся к нему уже сегодня, если еще не вчера. Странный мой плен, снова. Ни выстрелов за стеной, ни допросов, лениво записали, что правду, что неправду, что случилось, что могло случится. Черт. Мысли путаются. Время, времени немного. Фарфоровый белый чайник, такой и вправду там был, а вот новенькое гражданское –  уже позже, через три года, брат приезжал в отпуск и в праздничной одежде стал похож на слишком неуклюжую от большекрылости птицу. Не надо быть толкователем снов чтобы понять что все это – очаг, смех, знакомый дом – означает что Кьюзо мертв. Где и когда уже не узнать. И то что он ушел от собак,  и патруля ушел - в итоге ничего не значит. Воды оставили, пахнет жестяным ведром, теплая и пакостная на вкус, еще удариться головой о край, нарочно.
Того дома уже нет, и значит последняя ниточка связывавшая меня с тем осенним вечером с истекшим сроком давности – потеряна. И почему в жару мне приснилась осенняя прохлада?

Отредактировано chibi-zoisy (02-11-2009 11:46:39)

+1

13

chibi-zoisy
Мммм, наконец-то добралась до продолжения...
ВайсКройц ест мой моск, интересное в родном фандоме ухитряюсь не фиксить.((
Офигетельно.
Вроде мир - тот, и не тот...
Всё яркое, живое, настоящее.))
Класс!

Сижу и курю - хочется слышать голоса, кажется, что почти слышишь - а всё равно не слышно - узнать, кто же этот "курильщик"...

0

14

С утра шел снег.
Автор: я.
Жанр (ыыыы… ненавижу вешать таблички с предупреждениями…): городской джен, AU (ну не были они знакомы, не были!... и я наглею все больше...), POV от двух человек. Жанр определяю как простая себе житейская драма. Входит в сюжет фика «Пара».
Предупреждение: Совершенно негероическое стремление где-нибудь согреться и нормально поесть кладет на обе лопатки как уголовный так и самурайский кодекс. Если вы с этим не согласны – дело ваше.
Ах да, еще небольшой этический конфликт с заповедью «не укради». Несколько специфическое понимание явления дружбы. Несколько специфическое понимание гордости, с другой стороны. Легкие проявления клаустрофобии (ну дайте же мне нарисовать слабое место Кю!).
Применение допинга – еще не наркомания! (основано на реалиях послевоенной Японии)
Мародерство, осквернение могил в легкой форме. Используется рецепт фирменного коктейля Шичироджи (слей все в одну посудину, взболтай и выпей залпом).
Также автор постарался, чтобы некоторые отрывки было тяжело читать на голодный желудок. Возможно неточная цитата из сходной ситуации в фильме "ДМБ".
Индустриальная архитектура города Кога приводит автора в священный фетишисткий трепет. Потому – описательные завороты.
Персонажи: Хэйхачи, Кьюзо, город Кога и его дневные и ночные обитатели.
Время и место действия: город Кога, начало ноября месяца, через три месяца после заключения мира.
Отказ: персонажи – Акиры Куросавы, характеры все же больше студии GONZO вообще и Такидзавы Тосифуми лично.
Отдельное спасибо аварийщикам из Теплоэнерго, которые все же устранили поломку. Но пару дней все же пришлось провести в холоде. Это, как и выпадение первого снега, настроило меня на истинно лирический лад.
Ежели и прослеживать какие-то мотивы, то прошу читать повестюшку "Хрустальный мир" В. Пелевина, найдете пару похожих пассажей (чисто поточных, впрочем).
Саммари: Если Кю нашел себе постоянную работу это еще не значит что он от нее в восторге. И совсем не значит, что Хэйхачи жаждет ее получить.  Но, как уже было указано выше, стремление согреться и поесть орудует очень большой дубиной. И вообще история - непонятно, кто кому всё же помог.
Статус: ОКОНЧЕН!

На этой улице нет фонарей,
Здесь не бывает солнечных дней,
Здесь всегда светит луна.
Земные дороги ведут не в Рим,
Пойми это и скажи всем им:
Дороги все до одной приводят сюда.
В дом вечного сна,
В дом вечного сна,
Дом вечного сна…
Крематорий.

Крематорий "Дом вечного сна"

Еще не проснувшись, еще кутаясь в серые обрывки холодного ночного сна и прикрывая животом остаток тепла, еще не открыв глаза, просто втянув носом сквозняк, дующий изо всех щелей, я это чую. Такое неуловимое изменение в воздухе, как будто дым и копоть и вонь этого города оттенились каким-то… пустым, что ли, запахом. Открыв глаз, я вижу обшитую вагонкой железную стенку, над ней маленькое подслеповатое оконце. Я сажусь, протираю глаза, и слышу эту особенную тишину. Как будто нестихающий гул завода под землей стал на полтона ниже. И когда я выглядываю в оконце, на меня смотрит белая улица с темными цепочками следов. С утра шел снег, светлые хлопья легли тонким слоем.
Равномерный серый свет придает всем действиям какую-то странную торжественность. Как будто застегнуть жилет, свернуть одеяло в углу, вытянуть из-под трубы обогревателя сапоги, и размять перчатки такое уж большое дело. Может, все из-за того что делаешь все это в одиночестве. Я как раз натягиваю шлем, когда скребется ключ в замке внутренней двери. Хозяин либо решил открывать свою лавку с утра пораньше, либо прогнать из предбанника меня. Но из-за двери высовывается метелка.
- Перед уходом подметешь порог.
Тонкий народ торговцы. И хороший намек «выметайся отсюда», и оставляет надежду на то, что нынешним вечером мне все же будет дозволено переночевать тут же. Вчера ведь накормили даже. Есть резон вернуться к вечеру.
Выхожу, на двери звякает колокольчик, все магазинчики на улице на одно лицо – жестянка предбанника скрывает выдолбленные вглубь скалы магазинчики и квартирки хозяев и приказчиков уровнем выше. Двери, порожки, выше – вывески, еще выше – окна, выше мостки следующего яруса, еще выше какой-то темный карниз из-за которого светится серое зимнее небо с реденькими снежинками.
В одной руке у меня метелка, второй я прижимаю к груди еще теплые ножны, обмотанные мешковиной. Меч, как и полагается в такую сырую погоду, ночевал верхом на обогревателе. Когда нет обогревателя – сплю с ним обнимку. Тепло уходит стремительно, потому поскорее закидываю ножны за спину и орудую метлой даже излишне энергично. Порог чернеет, рядом с ними образуется маленькая кучка снега, метла мокнет кистью. Пишу на снегу: «лес». Зачеркиваю. Дровосеком мне не стать. Я напрочь застрял в этом городе. Это уже вывод. Рисую крестик. И вообще жизнь в четырех стенах имеет как свои достоинства, так и недостатки. Обвожу крестик в квадрат. А это мне вообще не светит. Одним махом «Рисовое поле» исчезает. Пишу «Восемьдесят». Я в этом городе уже почти три месяца, с удивлением отмечаю я. Потом «восемьдесят» превращается в «рис». В который уже раз. Вчера была гречневая лапша. И позавчера была лапша. А поза-позавчера вообще ничего не было, потому: «М-м, гречневая лапша!».
Все, хватит. Метелку в предбанник, снова колокольчик «звяк», снова из-за двери косится глаз, но дверь тут же закрываю.
Город медленно, туго просыпается вокруг, вместе с ним просыпается ветер-сквозняк насквозь продувающий городские ущелья. Вперед по улице, поворот, еще один, дальше небольшой просвет, здесь каменный желоб, небольшой резервуар, куда стекает вода. Водонапорная колонка. В подернутом ледком остатке воды краснеют обветренные щеки, руки сводит, но все же достаточно, чтобы умыться и пригладить волосы. Когда живешь на улице, важно иметь приличный вид. Из мутящегося отражения глядит все еще довольно круглое лицо, вполне, вполне…
- Утро доброе, господин самурай!
- Доброе утро! – разгибаюсь я. – С утра радеете, господин участковый?
- Работа моя такая, - местный «господин-обходящий-округу», смотрит на меня не то чтобы сверху вниз, а скорее выглядывает из-за изрядного чрева, которое он, не в пример своим более поджарым коллегам из жилых районов, вполне в состоянии отрастить. Сказывается близость рынка. – Ты у нас тоже ранняя пташка.
- Работа моя такая, - пытаюсь отшутиться я и натянуть шлем, но господин, несмотря на прищуренные добрые глазки, свое дело знает:
- А где наша ранняя пташка такое ухо раздобыла? Прям как петушиный гребень.
- Подарили… - улыбаюсь я еще шире и натягиваю шлем поплотнее. В том числе чтобы прикрыть оплошавшее ухо. – Нашлись охотники…
Уйти бы отсюда, но и господин участковый и я знаем, что нам друг друга не миновать.
- Охотники, да? – с охотой складывает он руки на животе, явно не торопясь закруглить неприятный разговор. – Но ты же у нас не простая пташка, так ведь?
Нда. Рынок чтобы подработать место хорошее, но позавчера ближе к ночи меня таки подкараулили местные грузчики и пояснили, что негоже господину самураю пачкать руки черной работой, которой достойны лишь простолюдины из рабочих бригад. Пришлось пообещать что в дальнейшем буду озарять своим присутствием какой-нибудь другой уголок славного города Кога. К взаимному удовольствию.
- Не сомневаюсь, - продолжаю улыбаться я, - Что пока рынок пребывает под сенью вашего надежного крыла, никому из его обитателей ничего не грозит.
В это время у водонапорной колонки появляется первое закутанное в подбитое ватой кимоно, с шарфом поверх и двумя бадейками на коромысле существо предположительно женского пола. Я пожимаю плечами и натягиваю перчатки:
- Не взыщите, господин, дело прежде всего.
- Воистину так, - это он говорит уже моему затылку, пока я наливаю в насос воды, укутанная женщина поставляет вторую бадью, я качаю. Утренняя работа началась. Женщины набирают воду с утра, я качаю воду в ведро за ведром. Меч оставил во дворе у первой же, кто дал мелкую монету, чтобы донес до двора. Не столько работы, сколько гордости – вот, идет как знатная госпожа в сопровождении слуги, даже походка изменилась сразу. Хм, тут есть перспектива на завтрак. Хозяин дома? Что дома, это хорошо, значит можно и во двор сунуться…долог еще день до вечера, если дело есть.

Я смотрю в закопченный очаг, поворачиваю голову и в который раз мне кажется что замызганная стена еще чуть-чуть наклонилась в мою сторону. Когда-нибудь она проломит мне голову или я проделаю в ней дырку своей головой. Но легкий наклон это еще не повод затевать скандал. Смотрю на моих сегодняшних. Пьют, гогочут, вот щаз песню заведут, нарочито громко. Не то место, грязное, но хозяин и все посетители под присягой подтвердят, что воон та компания просидела здесь до темноты и тут же заночевала. Такие правила.
Но меня-то они не касаются. Моя работа вообще начнется позже. И у меня есть дело.
Разгибаюсь, встаю и прохожу вдоль стены. Чувствую – те трое уткнулись мне в спину скользящими взглядами, как нож из рукава, и под ребро. Потерпят. Здесь мы незнакомы. Сюда я прихожу один, здесь я один выпиваю иногда и ухожу тоже сам.
А мои взаимоотношения со стенкой в этом заведении – это мои взаимоотношения.

Фонарь над дверь заведения покачивается, с ним покачивается моя тень на ступенях. Ледяной воздух с ветром и снежинками, один вдох, второй, третий. Режет горло, но в голове проясняется. Хорошо. Пусть обледенелые стены и скользкая мостовая, выползающая из закоулков темень, редкие прохожие. Даже хорошо. Можно идти быстро, все быстрее, но осторожно, не поскользнись. Ветер толкает меня в спину. Фонари здесь редки, я иду к окраине города. Тишина, белеет крупа снега, черные заколоченные окна, вот замелькали редкие деревья. То самое место, надо же, как изменилось оно. Небольшой декоративный прудик, обледеневшие кусты, голые ветви кленов торчат плетями. Иссохший камыш по краям. Здесь осторожно, полно ям, сад запущен. Последний раз здесь я видел краснеющие клены, шуршащие листья, последний раз здесь был яркий осенний день. Ни видно ничего, только кусты неприятно трутся ветками. Скоро я даже свои руки разглядеть не смогу. Вот впереди светлеет открытое пространство, приходится развести руки как слепому, чтобы не оскользнуться на покрытой снегом траве. Слабый взблеск воды, капающей в расколотую чашу фонтана, свисающие плети веток ивы, скамейка под ней. Место то самое. Подхожу к скамейке и вижу на ней какой-то темный предмет. Вроде ветки, но нащупываю грубую мешковину. Да, все так.
И успеваю обернуться, прежде чем на меня налетает что-то темное и пыхтящее, пахнущее дымком и малость потом, шутливо отскакивает, кланяется, пар идет от дыхания клубами.
- Ночи!
- Ночи... – соглашаюсь я.
- Вот, пока кругами не побегал, не согрелся! По делу что ли, задержался?
Верно. Знак встречи, который я этим утром выцарапал на нужном заборе значит «этим вечером сразу после заката». Зимой не разберешь, где солнце, не то что когда закат. Но он пришел.
- Дело есть сегодня ночью. Пойдешь? – в темноте я вижу только общие очертания фигуры, и не могу посмотреть в глаза. Хотя это всегда было сложно. Неважно. Главный вопрос я задал. Он знает, кто я теперь и чем занимаюсь. Пришел он на правах моего друга, но  вправе послать меня к чертям. Вполне. Потому я просто стою и жду, какое решение он примет.
Тогда, осенью, он только раз покосился на даймон у меня на рукаве, и тут же сменил тему разговора. Мы договорились об условном знаке встречи, но я не ждал, что он воспользуется им. В сложившейся ситуации это значило бы просьбу о помощи. Теперь эту помощь предлагаю я сам. Теперь я жду.
Не отрывая взгляда от меня, он тянется за мечом на скамье. Вертит в руках сверток, подкидывает на руках. И тут движение малость смазывается – из ножен достает клинок.
Верно, что каждое небрежение неизбежно влечет за собой следующее. И сейчас я его оскорбил. Даже такое предложение от меня – это оскорбление, и тут не годятся «но» и «все-таки». То, чем живет он сам, меня не касается.
Мы стоим слишком близко друг к другу, мне приходится делать над собой усилие, чтобы не отступить хотя бы на шаг. Чтобы не двинувшись, смотреть, как лезвие отражает снег, чтобы опустить глаза и не видеть, как оно сначала отклонится для удара, а затем опустится. Держать руки по швам и не притрагиваться к собственному короткому мечу. Пока что. Определись, наконец, и, может,  я сам определюсь в какую-то сторону.
Лезвие втыкается в мерзлую землю вплотную  к моему сапогу. Я слышу выдох и за ним спокойное:
- Я пойду без меча.
Как будто я его ударил. Мне неловко, но это тоже неважно. Без меча он убьет, покалечит, украдет, запугает, продаст, купит, передаст, расскажет, солжет, промолчит, научит. Что и положено делать якудза. На все это он согласился. Неважно, что от него ничего этого не требуется, и что дело это только на одну ночь.

Мы идем по опустевшей улице, и серые обледеневшие стены гулко отражают наши шаги. Яркие надписи выглядят тускло, а бумажные украшения обвисли грязными бумажками. Редкие стекла отражают как-то неправильно, и я знаю, что не стоит к ним слишком присматриваться в такое время. Когда на улице ни малейшего дуновения ветра, но что-то воет в печной трубе. И туманная перспектива улицы с редкой цепочкой фонарей начинает выглядеть дорогой куда-то совсем не туда. Над головой, где днем светится полоса неба, не видно ни туч, ни звезд, одна тусклая чернота. Я веду, но даже на широкой улице он не идет со мной вровень. Словно у меня появилась вторая тень.
Руки вынимаю из рукавов, не глядя, протягиваю за спину маленькую запечатанную пачку:
- Держи. Нужно смотреть во все глаза и действовать быстро.
- Ага, - и шуршание сзади. Меня чуть не передергивает от такой простецкости, затем я усмехаюсь. Да, он не имеет дома и в последнее время скверно питается. Да, он не привык к ночной жизни. И, зная это, для дела будет полезно принять «кошачьи глазки». Все это он не хуже меня понимает. Плохо было бы, если бы я попытался дать ему денег.
Обертка тыкается в бок:
- Держи. Мне одной хватит.
- Две.
- На пустой-то живот? Может, твоим откормышам и двух мало, а мне так в самый раз.
Я киваю и сам засовываю под язык сероватую таблетку. Забываю. Во время войны он же был еще и механиком-ремонтником. И дежурил по ночам. А значит, знаком с дозировкой армейского филопона, коий полагается ночным диспетчерам и механикам для поддержания внимательности. Незаметно для себя мы оба ускоряем шаг.
Перед самым поворотом на нужную улицу я останавливаюсь. Моя «тень» тоже остановилась ровнехонько за шаг чтобы на меня не налететь. Хорошо. Теперь слышу, как он переступил с ноги на ногу, чуть шмыгнул носом, что-то подтянул из одежды – скрипнул ремешок. Впереди тихо, ждем, и мне хочется опереться спиной, но жалко становится отдавать холодной стене тепло.
- Как руки? – слышу снизу. Так и есть, он присел на корточки и утирает нос. Опять поправляет, на сей раз перчатки.
Я молча вздергиваю руки, и, чтоб видел хорошо, верчу перед его носом. Пальцы до сих пор стараюсь беречь, хотя они в общем-то в порядке, а вот середина ладони правой и запястье левой с внутренней стороны, ближе к предплечью, до сих пор белеют повязками. Ожог зажил до пары язв с мелкую монету размером каждая, и они упорно не желают затягиваться.
Вижу, он даже малость скривился. Так он не делал даже осенью, когда я старательно прятал в рукава облезающие и немилосердно чешущиеся руки.
Чуть кашлянув, заключает:
- Подружку себе заведи. Чтоб кудахтала над тобой, откармливала и делала примочки изо всякой мерзости. Люди говорят, помогает.
- Ерунда, заживет.
- …до свадьбы, - это я тоже начал забывать. Что он, глазом не моргнув, бьет по больному. И не поймешь, из той ли тоже из простецкости, в которую не очень верится, или он отпускает эти фразы в духе старой лавочницы в расчете меня рассердить.
- Говорят люди, говоришь… - я стараюсь выговорить это нейтрально.
В ответ он закатывается беззвучным смехом, хватается за живот, еле удерживается чтобы не плюхнуться на зад, но смех переходит в кашель, и он поспешно зажимает рот рукой:
- Черт.. у тебя такое лицо сделалось… будто я тебе предложение сделал… ох. Пожалей мой бедный живот, живодер…
И мне вспоминается. Хорошо зимой вспоминать летнюю жару…

…До городского предместья мы добрались уже заполночь, поневоле пришлось идти по большаку, дорога смутно светлела под ногами. Слева – огни, музыка доносится, справа выросла глухая высокая стена. Монастырь?
- Воот это храм, - растягивает слова Хэйхачи, - Бооольшой.
- Есть идеи? – эти три дня у нас не то чтобы полная голодовка, скорее длительное недоедание в течение почти месяца постоянно мельтешит перед глазами, от этого несколько теряешь способность сложить два и два, если эти «четыре» в сумме несъедобны. К тому же огоньки вдалеке - это огоньки праздничных костров, а праздник означает, что кто-то где-то уже непременно всеми правдами и неправдами раздобыл чего-нибудь поесть и выпить, чтобы помянуть родственничков, и гори они все огнем, что будет завтра. Мне эта картинка так четко нарисовалась, что я сглатываю слюну.
- Ага, даже две. Первая: нам совершенно незачем двигать дальше по дороге в город, - подтягивает он на спине узел с пожитками. Узел внушительно брякает. Основное содержимое было подобрано, извлечено, отковыряно, выломано или просто слишком плохо лежало. Единственное применение ему – это огреть данным узлом кого-нибудь по голове. Но мой напарник только крякает, взваливая на плечи этот бесполезный хлам, и в ответ на предложение выбросить кое-что к чертям, делает сочувствующее лицо. С каждым днем под этой тяжестью его ведет из стороны в сторону все заметнее.
-… все равно ночевать никто не пустит. Во-вторых… куда же нам теперь?
- Тогда жди здесь, - стена окружена заросшей кустами канавой, там он меня и дождется. Налегке я иду дальше сам, держась поближе к обочине. Дальше – стена заканчивается, главная дорога идет дальше, туда, где огни и должен быть город, направо – утоптанная тропа со следами колес. Там темно. На свист подтягивается мой напарник. Вертит головой и широко улыбается:
- А во-вторых нам направо!
Направо так направо. Темно и никаких запахов еды не чувствуется. Чему улыбаться?

Дорога в темноте, снова я иду впереди, снова он пыхтит и зацепается мешком за ветки, темнота не очень густого леска, тут даже хвороста нет, опять же есть нечего, но можно нормально выспаться и без костра. И что-то светлеет среди деревьев. Поляна?
- Пришли… - слышится восхищенное сзади.
- Пришли, - выдыхаю я.
Куда мы шли? В Кога, большой город где можно затеряться, минуя заставы и посты, почти месяц, город объявленный нейтральной территорией, город, где есть всё… И вот мы видим город.
Очень тихий. С редкими огоньками понизу. С маленькими прямоугольничками плит, сливающихся в темноте в зыбкую волнующуюся массу. Много статуй, дощечки торчат заборами. Деревьев мало, их заменяет целый лес низеньких закругленных столбиков. Каменные, обожженного дерева, все одинаково темные под очень ярким безлунным небом. Пришли.
Хэй уважительно щелкает языком – вряд ли ему приходилось видеть такое большое кладбище. Августовская ночь третьего дня празднования Бон. О да…

…Впотемках задираешь ноги, но как только покажется, что соразмериваешь шаг – и нога попадает в просвет между могильными плитами, с трудом удерживаешь равновесие… чертов мешок подворачивается под колено тупым острым металлическим углом…шуршание бумажных фестонов, обернуться и увидеть пляшущий оранжевый огонек где-то совсем далеко… я уже фонарь не удерживаю, обе руки заняты, под мышкой что-то хлюпает и кажется уже треснуло…нет-нет, я донесу, не разолью. У этого обелиска договорились встретиться? Или возле того? Там еще сосенка была… сосенка есть, но почему-то не с той стороны. Оглядываюсь по сторонам – но огонек пропал. Встать бы, но подождет. Слева пыхтение, деревянный треск, договорились же, он идет направо, я – налево, встречаемся здесь. Вот всходит узенький серпик луны, и разноцветные звезды вокруг бледнеют от страха и прячутся. Могильная плита еще теплая и достаточно широкая, ложусь спиной и протягиваю ноги… о которые чуть было не наворачивается Хэй. В темноте он ковыляет и переваливается, пыхтит и старается не выпустить из рук уши потерявшей форму туго набитой летной шапки. Из скользких рук, с ехидцей замечаю я. Кажется, он еще что-то жует… благие намерения разбиться так, что один пойдет за только выпивкой, а другой собственно за едой пошли прахом. Хотя мне попались какие-то тянучки, слишком уж сладкие, пришлось запить… вот туда не наступай, там бутылка, и ноздри щекочет запах жареного, надо же, богато живут, удивляюсь я, а затем киваю головой, жуя, ох ты. Да я сам дотянусь до кармана, в нем россыпь мелких креветок, смотри не подавись, крепкая смесь получилась… давай по спине похлопаю. Черт его знает, может кто-то не чарку сакэ, а спирту, чтоб дедушке-покойнику на том свете икнулось, сливал же я не глядя. Как это – по запаху не догадался? Брось… Не все же такие гурманы… Да, верно, за славный обычай почитать усопших предков, оставляя на их могилах всякую еду и спиртные напитки!

… Воспоминание яркое и короткое. О тепле и смехе в темноте. И тут же потухло. К нам идут. Трое, - говорит Хэй и слышно как он встает и отряхивает снег со штанов. Свои, киваю я. Свои движутся вдоль стены, стараясь все держать на привязи, даже тени. Широкие шляпы, лица в тени, мешок у самого молодого за спиной не бряцает – весь инструмент замотан в ветошь. Подходят и кланяются. Верно. Теперь сказать порядок. Обычный они знают, не знают того, что с сегодняшней ночи роли несколько изменились.
- За вами сегодня присмотрит этот господин.
Работают, собственно, двое. Вскрывают магазинную дверь, ворошат тайники и кассу. Который молодой – на подхвате, смотрит и учится. У воров свой порядок. У хозяев – свой. И потому от хозяев тоже идет двое. Один – на улице, второй идет вовнутрь следит за порядком и чтобы не утаили долю или не подгребли все вчистую. «Пугало» и «крохобор», так они это зовут. Причем задача «пугала» как старшего в паре именно торчать на виду у всей улицы. Местная охрана обычно прикармливается загодя, а доброхоты, желающие поднять тревогу, увидев «пугало» обычно теряют свои добрые намерения и наутро уверяют, что ничего не видели. О «пугале» и о том, кто его поставил, известно всем.
Вот порог, вот дверь, пара ломиков, пара ударов, и вот я один посреди улицы и мне хочется прижаться к стене, точно так же как крысами жались к стене те трое. Хочется уйти из-под прицела. Кто-то непременно сейчас видит происходящее. Кто-то кому-то завтра скажет. Что торговец шелком не платил хозяевам положенного, и вот результат. Что поставлено новое «пугало». Что новенького повысили в должности.
Можно сказать примерно, что происходит и в темноте магазина. Шуршание, глуховатый стук, треск вскрываемых половиц – поиск выручки за сезон, и моему напарнику сейчас вертеться юлой, чтобы уследить за всем тремя, а если станет тихо, то… не знаю, как он это сделает. Не хочу знать. Меня поставили на это дело вначале в расчете, что я сорвусь. Таких, как я воры ненавидят и боятся, но и презирают тоже, утаивали монеты в рукавах, смеялись в лицо, когда приходилось шарить у них за поясами. Просто пришлось сделать так, чтобы больше ненавидели.  Меня они знают. И не рискнут жульничать.
Тут все ветвится, тут причудливые порядки, «крохоборы» утаивают часть выручки или сдают ее честно, попадаются либо ворам, либо «старшим братьям». Либо перестают быть «крохоборами». Кого-нибудь из негодных «пугал» время от времени сдают страже, либо они умирают, прикрывая воров, в грязной неравной драке, либо они перестают быть пугалами. Все равно исхода два. Либо вверх, либо вниз, в могилу. Но пока я могу просто ждать. И на короткое время заботиться излишне. Я волен выбирать себе напарника сам. Ох и холодно здесь. Я примерзаю к месту и смотрю, как носки сапог начинает обметать поземка.
Труднее всего именно оставаться неподвижным, не действовать, а ожидать чем кончится происходящее, головой не вертеть, следить, как холод проникает сквозь подошвы, ладони леденеют и начинают ныть. Щеки и кончик просто твердеют и теряют чувствительность, неважно. Пока холод не добрался до спины и живота это еще можно терпеть. Не дергаться, не начать нервно ходить из стороны в сторону, позволительно только потереть руки, подышать на них. Пальцы, когда пытаешься их размять, отзываются острой болью. Дыхание облачком отлетает. Никакого тепла. Холод вокруг, холод и я продолжаю ждать. А затем смотрю, как без скрипа открывается дверь с вывороченным замком, открывается широко, по-хояйски. Сначала выходит старший из воров, затем... Выходят они без оглядки, и Хэй со вторым идут вровень и как-то пересматриваются... мешки за спинами раздулись, младший прикрывает дверь.
Дальше. Нужно нанести визиты еще троим. Разделяемся - Хэй идет с младшим, я с двумя подтягиваюсь позже, идти нужно разными путями. И снова непонятно - мы приходим к уже вскрытой двери, а на замечание, что, мол, подмастерья-то растут, виновник торжества, вместо того чтобы раздуться от гордости, как-то сникает и торопит начать поиск денег.
Снова становлюсь в свою позу живой мишени. Снова жду. Снова тепло от ходьбы выдувает и общая комната личной охраны, где я ночую, начинает казаться приятным местом. Нехороший признак. Я здесь слишком долго. Всего три месяца жизни на положении то ли охранника, то ли "младшего браца" - и я уже пытаюсь подобрать фразы, чтобы объясниться со своими казарменными соседями, когда они спрашивают, по каким таким бабам я мотался всю ночь.

…Очень теплый осенний день, ярко-желтые листья кленов падают в треснувшую чашу фонтана, чистое небо голубого до глупости цвета.
Глупо мы столкнулись на улице - я сопровождаю господина советника на встречу, навстречу он с мешком, вежливо поворачивается спиной к нашей процессии - когдя везут советника это всегда целый спектакль, с побряцанием аляповато изукрашеным оружием и отгонялами... не время и не место друг друга узнавать.
А после полудня мы оба сталкиваемся нос к носу в запущеном садике по дороге к тому самому храму с тем самым кладбищем. Потому что дуракам хорошие мысли приходят в голову одновременно, Хэйхачи это верно сказал. Вообще, не так уж давно мы разбежались после той ночной гастрономической оргии на кладбище, но разбежались как-то поспешно и стыдливо. И потому сидели на скамеечке два дурака и смотрели, как падают осенние листья... Он мне вообще ни одного вопроса не задал, и в словах был куда осторожнее, и вообще. "Дураки" не в счёт. Поработаешь поденщиком - станет не до изысканностей.
Не о чем было говорить. Договорились о знаке встречи на какой крайний случай. Я лично не верил, что он его применит, а что придет на мой - не верил тем более. От этого было не беспокойство, а тихая злоба. Я ему не офицер, тут не война, тут каждый умирает в одиночку. Это свербело, как заживающие руки. Уже тогда было ясно видно, чем всё это кончится для него. Нарочно не ищет постоянного места или не имеет возможности его получить, нигде надолго не закрепляется, не знаю и не моё дело почему, а значит, что это будет - болезнь, ранение, просто невезение и несколько слишком холодных ночей...дело случая.
- Ага, - задувает в ухо ветер и шершавым языком лижет щеку, добирается до шеи. - Ага, договаривай. Ты знаешь, как кончится эта игра. Для каждого из вас.
Появившиеся мои подопечные развить эту мысль не дают… вот и славно… Последним выходит Хэй, его коротко о чем-то спрашивает старший, мой напарник отвечает коротким солидным кивком. Надо же, быстро они спелись, удивление мое еще больше чем замерзание. Стоят и ухмыляются, а Хэй рассеянно берет с угла снег неутоптанный и перекидывает снежок из руки в руку. Младший из воров улыбается еще шире, но как-то недобро и затем говорит:
- Прям на это месте? Не заливай.
- Хоть сейчас, - продолжает Хэйхачи непонятный мне разговор, снежок в его руках тает, а я только-только собрался с духом прекратить этот балаганчик. Хэйхачи коротко глядит на меня, и, осознав, к чему дело идёт, примирительно складывает ладони горстью, и делает шаг мне навстречу, явно намереваясь сорвать воспитательный момент в зародыше. Троица работников воровской гильдии смотрит заинтересованно, улица пуста как по заказу. В игрушки мы, что ли, играем?
- Какие могут быть игрушки? – Хэйхачи отзывается на мое невысказанное возмущение вслух, глаза, как всегда прищурены, но кому он это сказал? Он улыбается, но почему так криво? И почему я примерз к месту? Четыре, три, два шага разделяют нас, я действительно примёрз к месту, я абсолютно равнодушный наблюдатель. Так оно и бывает. Что-то в тебе еще лихорадочно перебирает варианты, ум сковывается этой круговертью, за мгновение можно почувствовать легкий сквознячок поутихшего ветра, теплое дыхание от стены, взблеск далекой звезды где-то за клочковатой тучей, все звуки, виды, запахи охватывает внимание, чувства спутаны и тело влечет одновременно во все стороны, а значит – оно неподвижно. И что-то в тебе еще может успеть рассмеяться: вот и все.
Холодные брызги стекают по щекам. До меня постепенно доходит беззвучный смех, воровской подмастерье даже хлопает себя по коленкам.
- Сказали же, что могу, вот, пожалте, замочил, - Хэйхачи совсем рядом, голос его не изменился, но они не видят его лица, а я вижу, в нем смеха нет. Для них он всего лишь плеснул мне талой воды в лицо. Но я-то знаю, что он только что сделал. Он меня убил, даже не ловкостью или умением, движение я заметил, это не трюк. Но мой противник полвздоха назад проявил настолько сильное намерение убить, что я оказался совершенно к такому не готов. Окажись у него в рукаве нож и возжелай он моей смерти – и я уже мертв. Я проиграл.
Теперь мы идем с Хэйхачи рядом:
- Господа шутники интересовались, смогу ли я замочить нашего главного. Этого хватит?
- Вполне, вполне, - кивает старший из воров. – Знатно замочил. Аж капает.
- А говоришь, мол, не сидел!
Чтобы отвлечься от неприятных мыслей о том, насколько сильно я оказался не готов, смотрю налево: ну подмастерье подмастерьем, ну лопух лопухом в этой своей волосатой парке и лётном шлеме. Отмахивается, мол, боги от тюрьмы миловали. Мастеровой. Свой парень. Вот эти трое видят его насквозь.
- Надеюсь, ты не в обиде.
А я так до сих пор ни черта не понимаю. Удар у него до сих пор не слишком расторопный, хоть и сильный, но этот резкий переход от полнейшей расслабленности к тому старому, памятному… И я разбазарил себя и своё внимание по сторонам, уже которую неделю этим занимаюсь, теряюсь в мелочах и теряю форму. На чем и сгорел. И слышу тихое:
- Полегчало?...
- Потом рассчитаемся, - и тут опять теряюсь, не знаю, как поступить… ночь вокруг, ночь… но мне, помимо досады, и вправду почему-то стало легче.

…То ли темнота переменила оттенок, то ли это что-то из области запахов, но ясно, что уже глубоко заполночь, и это последний наш пункт. Узкая улица, много лавок, торчащие пороги, сверху подслеповатые окошечки. Обычное дело – главная дверь внутри тамбура, наружная – не в счет, но внутри возятся подозрительно долго. Хэйхачи в это время стоит рядом, шарит по раздувшимся своим карманам, при ходьбе от него иногда доносится нежно-мелодичное серебряное побрякивание. Сейчас он снова перетряхивает добычу, и поглядывает в сторону лавки скобяного товара с беспокойством. Один раз, другой, затем, тихонько вздохнув, сам идет вовнутрь. Поскребывание отмычки в замке и возня стихают удивленно, затем шепоток, снова возня, я слышу тихое «отойди», а дальше уже ничего не слышу, потому что со стороны поперечной улицы кто-то идет.
Стою. Затем резко присвистываю. Крысиное барахтанье в темном предбаннике стихает, свет узкого воровского фонарика не мелькает. Снова стою. Наружная дверь лавки скобяного товара захлопывается. Шаги в потемках превращаются в смутную фигуру, в толстой одежке и широкой шляпе. Я продолжаю стоять неподвижно, прислонившись к холодной жестянке предбанника. Прохожий чуть замедляет шаг, заметив меня, шляпа чуть приподнимается, поворачивается в мою сторону, опускается. Проходит он, глядя себе под ноги, и все же отклонившись от своего прямого маршрута в сторону небольшой, огибающей дуги. Изнутри жестянки доносится глухое «крак» и треск, короткие и довольно громкие. Я смотрю вслед прохожему, но он не оборачивается. Хорошо, нашелся хоть один умный человек…

… На порог выходит Хэйхачи, не выходит, а скорее выкатывается, очень даже шустро.
- Ходу, ходу!
И поясняет уже после того, как мы оказались за обшарпанным углом:
- Сказал же я, ничего там под половицами нет, так ведь нет! Пока вскрывали, хозяев разбудили… Так я и свалил, пока меня не видели…
Хозяев разбудили – это плохо. Но может быть хуже, если:
- Деньги? – спрашиваю я.
- Наша доля вся, еще в начале забрал.
- Зачем нашумели? – вопрос бессмысленный, дает знать о себе усталость.
В ответ мне улыбка, тоже утомленная и чуть истерический смешок:
- ЗамОк хорош, петли подкачали. Говорил же давеча хозяину – давай всю дверь поменяю, так он уперся, жадюга… лучше б засов поставил…
Давеча? Хозяину? Замок?
- Замок. Ты. Ставил?
Делать из меня дурака третий раз за ночь – это его приём. Впору собственное додзё открывать, с таким великолепным приёмом.
- Ага, - звучно чихает он и утирает нос. – Ты всё верно понял. И где выручку прячет, вообще-то тоже знаю. Не поверили мне, что там вся, зря, выходит, запалятся теперь…
В предрассветной холодной мгле, оскальзываясь на подмороженных ледком камнях, мы спешим к той щели в заборе, где на ночь он оставил свой меч. «Наша доля», ну надо же…
- Это их дело. А наше дело теперь, - странно произносить слово «наше», - Как следует поесть и поспать.
- Волшебные слова произносишь. И где это? – меч его снова упакован в мешковину, снова закинут за спину.
Я говорю, где. И получаю в ответ удивлено раскрытые глаза и скептическое:
- Господин Мияшида, я уважаю вас как воина и боевого товарища, однако позвольте младшему по званию судить о вещах низменных с опытом знатока. И сей опыт подсказывает, что в данном случае перлы вашего красноречия оказались растрачены совершенно впустую, ибо были брошены прямо-таки во вселенскую пропасть, в которую вы вознамерились не только кинуться с головой, но и вовлечь меня. Но бросить вас было бы противно чести самурая. Поэтому я сопровожу вас, и мы вместе в очередной раз убедимся, что мудрость веков непогрешима. А она гласит, что в бардаке* с раннего утра, может, еще и можно выспаться, но ни с утра, ни вечером, ни ночью, ни в праздники, ни в будни там не могут хорошо приготовить ничего сложнее гречневой лапши!

Конец эпизода.
(* - слово уоптреблено в его первоначальном значении. А почему в борделе можно хорошо пропитаться, и о том, как Хэйхачи нашел себе работу, и как К. стал охранником, и про Горобея, и откуда у Хэйхачи теру-теру-бозу, о цементе и о большой любви, про все-все это я, может, и напишу, но все это потом... потом...).
Благодарю за внимание и время, потраченные при прочтении данного текста! Автор будет очень благодарен, если вы оставите какой-никакой отзыв.

Отредактировано chibi-zoisy (09-12-2009 09:32:40)

+1

15

Справочник.
"...Прикладную ценность наркотиков по достоинству оценили милитаристы, пришедшие к власти в стране в 30-х гг. нашего века. Тогда на армейских складах и появился препарат филопон, быстро распространившийся в воинских частях как рекомендуемый врачами стимулятор для участников боевых действий. Солдаты называли его «кошачьи глазки», потому что небольшие дозы филопона усиливали зрительную способность, особенно ночью. Вскоре филопон с одобрения властей получил распространение и в гражданских отраслях хозяйства, сначала среди работников ночных смен, а затем и повсеместно в промышленности, чтобы повысить производительность труда..."

...Для узнавания друг друга и отличения от толпы якудза часто носят значки с "даймон" - эмблемой, гербом клана...(ежели кто помнит GTO, то в одной из серий ученица Онидзуки, чтобы нарваться и привлечь к себе внимание, начинает кричать обличительные речи о продажном правительстве и криминальном беспределе в присутствии солидно одетого госоподина, у которого на лацкане она углядела золотой даймон, носить который имеют права якудза-руководители).

Отредактировано chibi-zoisy (23-11-2009 11:55:29)

0

16

http://s60.radikal.ru/i169/0911/37/453679c2e9a7t.jpg
Фанарт моего авторства. Пусть будет здесь. Делалось под стиль сумиё-э (что получилось - это отдельный разговор). Акварель, бумага, кисточки разного калибра, тонировка листа в Фотошопе.
Отзыв знакомой ("Самураев" не смотрит):
"Это что за дедушка Ау?"
Значит, требуемое слияние с природой было мною достигнуто... утешает.

Отредактировано chibi-zoisy (24-11-2009 12:27:18)

+1

17

chibi-zoisy
отличная картинка вышла!!! слияние с природой... это да...

0

18

chibi-zoisy
*аплодирует стоя*
Потрясающе!..
Сначала не могла понять, кто где и до сих пор немного в тумане, ещё перечитывать буду)), как так получается, как связать с предыдущим и что вообще.
Отдельное спасибо - за непонятки-недомолвки!
За пустые места, когда приходится самому додумывать и дорисовывать картину происходящего.

Вы - второй человек на моей памяти, кто настолько точно-чётко-ярко прорабатывает все детали.
До такой степени, что...
Оно безумно реально.
Реально аутентично, на моё имхо.

Арт просто замечательный. А плюсик в теме с Вашим артом нарисовала.
Такой...
Спокойный...
И...
Как взгляд в будущее, в прошлое и в настоящее одновременно.

Извините, что не получается прочитать сразу после того, как вы выкладываете...

0

19

*косится на флягу со смесью... но нет, сухой закон*
Такие отзывы надо бы запить! Правда! Чем дольше я это пишу тем больше это похоже на поганый прочувствованный девичий джен. Чувства по полочкам, не хватает только слёз и малость кровищи. Ладно, радуюсь уже тому, что тазик для слюней в процессе написания мне не понадобился (весь месячный запас слюней уже израсходован на более благородную миссию - написание рецензии на аниме/мангу Триган/Триган Максимум. Тазик у меня фирменный - белый, эмалированный, с черными крестиками).
К. у меня превращается в на редкость депрессивного зануду - мою логическую часть. Она даже радоваться толком не умеет. И функционирует неумолимо, несмотря на любые алкогольные эксцессы (а в случае с К. - даже при кишках на люстре. Может, малость поморщится из-за того, что не шибко эстетично развешены).
Писать надо о том, что очень хорошо знаешь, либо о том, чего не знает никто (с). Последнее - о К. и о том, что творится в его белобрысой анимешной бестолковке. Плюс сделайте милость - он в моих написаниях моложе. И очень-очень честно пытается хоть как-то привести свою жизнь в порядок.
А насчет того, что я знаю хорошо... личные впечатления от двух-трех реальных эпизодов совместились вместе.
И наконец-то нашла саундтрек, подходящий ко всей саге:
GOGOL BORDELLO - THROUGH THE ROOF 'N' UNDERGROUND. Ура!

0

20

Фик "С утра шел снег" - окончен, окончен!
И даже иллюстрация к нему есть. Пожалте в раздел с фанартами:
Zoi.
Этой ночью мне стало ясно, в чем загадочность К. Он загадочный, как та инструкция по сборке совестского истребителя из бородатого анекдота.

Конец перестройки. В рамках сотрудничества,  разоружения, открытости и др. в Германию посылают новейшую модель советского истребителя. В разобранном виде с инструкцией.
Собирают истребитель - собрался почему-то трактор. Разобрали. Собрали снова - опять трактор. Звонят в советское КБ, мол всё по инструкции делаем, а тут такая история, вышлите, мол, специалиста. Приехал советский конструктор, посмотрел на трактор:
- А говорили, что все по инструкции собирали...
- ???
- Там же на последней странице ясно написано: "После сборки тщательно обработать молотком и напильником."!

Отредактировано chibi-zoisy (14-12-2009 12:42:09)

0

21

chibi-zoisy написал(а):

Он загадочный, как та инструкция по сборке совестского истребителя из бородатого анекдота.

А тех, кто не знает бородатых анекдотов можно просветить?

0

22

(цыкает зубом) Эххх молодежжь... См. выше, отредактировала.
Не знаю, на что Х. похож. Но факт остается фактом: в фике моем они друг другу "неудобны". Слишком уж цели (а может, их отсутствие) и темпераменты разные.
(поразмышляв) И как противники (боже, спаси и сохрани Хэюшку) они не просто не равны, а опять-таки "неудобны" друг другу. Надо еще подумать.
Одна конкретная и общая черта у них - не они создают обстоятельства, а обстоятельства их по жизни ведут. Поэтому сплошь оказываются в подчиненных и зависимых ролях, хотя способные. Но в жизни им не за что зацепиться, да и не очень-то они и стараются.
Думай, голова, думай...

0

23

От автора: Многострадальный фик "Пара" продолжается. Вот оно продолжение. И для вдохновления, а также как справочный материал, и вообще:

Теру-теру-бозу, теру-бозу!
Сделай так, чтобы завтрашний день был солнечным,
Таким, как иногда во сне бывает небо.
Будет солнечно – я подарю тебе золотой колокольчик.

Теру-теру-бозу, теру-бозу!
Сделай так, чтобы завтрашний день был солнечным,
Если ты исполнишь моё желание,
Мы напьёмся сладким допьяна.

Теру-теру-бозу, теру-бозу!
Сделай так, чтобы завтрашний день был солнечным,
Но если будут облака, и ты будешь плакать,
Тогда я оторву тебе голову.

Песня-заговор, которую полагается напевать, когда вешаешь оную куклу.
+++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++

По близоруким глазам,
Не веря глупым слезам,
Ползет конвейер  песка.

Пока не вспомнит рука,
Дрожит кастет у виска,
Зовет косая доска.
Я у дверного глазка.

Крылатый ветер вдали верхушки скал опалил,
А здесь ласкает газон.
На то особый резон.
На то особый отдел,
На то особый режим,
На то особый резон.

Янка Дягилева. «Особый резон».
- Выводи, - кивнул сержант.
- А кто он вообще такой?
- Тебе что, дело есть? – обычно сержант на подробности не скупится, да сейчас у нас случай не тот. Рожа у него, как и у всех остальных, заспанная, всю ночь пробегай, а потом получи на остаток такой вот приказ. Еще не так перекосит.
Местный лейтенантик мается рядом, мнет в руках бумажку с личной печатью шишки Такого-то там. Недоразумение. Ополченец, пороху не нюхал, устроил со своими пограничниками на нашу голову. Приказ у него. Как наш ротный такое допустить мог? Добро еще, собрал сержантов, наш признался, что спички тянули. Ну что скажешь, если нашему взводу так не повезло? Мы тоже спички тянули, двое всего нужно, да вот и мне не повезло.
Пробовал трепыхаться, мол стрелять не обучен, а мне в ответ что стрелять и не понадобится. Отвести в деревню, тамошние всё подготовят. И перекладину, и веревочку. Согласно приказу.
- Приказ хоть покажи, – добавить бы еще пару слов, да нельзя. У лейтенанта у самого вид куда как нехорош.  Бумажку держит как мышь летучую – брезгливо, но крепко, вдруг покусает.
- Читай-читай – смеется из-за спины сержант – «Сам» подписал.
Что «Сам» это вижу, печать его, назвавшегося таким-то из батальона…приговор привести в исполнение в течение суток…строчки перепрыгивают. Круто взял господин полковник, быстрый у него суд и дело быстрое, кто бы сомневался. Но не слишком ли круто взял?
Сарайчик открывает лейтенант, выводит. Мы оба ружья на изготовку берем, порядок такой, хоть ружья не пригодятся. Еще пока до деревни доведем…
Надо же, мелкий какой. Тоже со сна глаза щурит, зевает. Ногу волочит – колодка тяжелая.
«Смотрите в оба» - предупреждал пять минут назад за сараем сержант. «Как только лейтенант нам его передаст – то считай он нам как родной.»
Ага, а в деревне мы его тоже как родного. Публично. С предварительным прочтением приговора и лишением звания.
Ладно-ладно, колодку снять, руки связать, один на прицеле держит. Экий же доходяга. Растерянно так руки подставляет.
- Куда теперь сегодня, господин лейтенант?
Думает, что мы его переправлять собираемся. Правильно думает, только не знает пока, что ой как далеко. Чуть не лыбится, рыжая рожа. От того еще хуже. Вдвойне подлость – вот так вот человека, не предупредив, ничего… Своего, же, то ль механика, то ль сапера… Сержант на это сказал, что, мол ни черта мы не понимаем и если сказать, то придется волоком от самой заставы тащить. Оно нам надо? Пускай не знает. И вообще что мы, механики, в этом деле можем понимать? Приказ есть приказ, да и кому такой приказ исполнять. Не медикам же. И не писарям из обоза. Кто еще тут есть из имперских?
Вот и верь после этого в приметы. Примета верная: полковник Шимада не потому целый и невредимый из боя выходит, что такой счастливый. Просто то, что по его душу было – достается всем, кто рядом с ним ненароком оказался. А я его в лицо только вчера впервые увидел…
С заставы уже ушли, я позади. То ли подконвойный форму да рожи наши кислые прочитал, то ли ружья наши ему подсказали, но оглянулся наш подконвойный. Вижу: понял. Нормально так понял, по полной. Меня аж самого потянуло оглянуться: что он там такого увидел, что настолько осознал?
Ничего такого, забор себе и забор, ворота закрывают, на воротах куколка дождевая болтается, потемневшая. Видно, еще с весны повесили да забыли снять…

…Подворье у старосты большое. И хозяйство большое. Даже лошадь держит. Но под взглядом гостя всё это провинциальное великолепие даже с отдельной комнатой для гостей начинает попахивать неучтенной усадкой, усушкой и утруской.
Надо же, - вежливо удивляется гость, наблюдая лошадь. – И не расходно ли содержать?
Нет-нет, часто по делу на заставу ездить, по нынешним сложным временам чуть ли не каждый день, опять же под грузом ходить может, крепкая скотинка.
Гость вежливо кивает, и говорит, что давно уже лошадей не видел. Говорит даже с некоторой грустью, которая в устах полковника Его Величества Императора Механизированных войск звучит странно. Вообще странный этот господин полковник, другие в чинах если кто и проезжал, то не задерживался – все в Кога, на переговоры спешат, время смутное, перемирие то ли временное, то ли нет, наше дело небольшое. Списки расквартированных проверил, склад с оружием и припасом самолично проинспектировал, запечатал наново – и все с самого утра, как с заставы явился. Сейчас сидит, чай пьет, разговоры о природе да об урожае завёл, и всё вроде в порядке, но все равно тревожно как-то. Но дело есть дело…
Староста и квартирующий со вчерашнего вечера у него полковник, прихлебывая утренний чай, смотрят, как проходит по дороге косяк гусей под предводительством вожака с серым крылом. Затем хозяин дома – дело есть дело – начинает осторожно переводить разговор в нужное русло. Только бы согласился, с местными уже все давно уговорено…

Погода установилась окончательно, с самого утра солнце на безоблачном небе греет вовсю. Дорога хоть и лесом, хоть и короткая, но душно, душно, и ветер, подлец, только где-то наверху макушки деревьям шевелит. А идущий по дороге сержант в мятой полевой форме и тяжеленным ружьем наперевес и так то и дело тянется утереть мокнущий затылок. Жара… Солнце еще из-за деревьев не вышло, но свет глаза режет. Может, поэтому идущий вслед за сержантом человечек в грязной униформе механика жмурится. Жмурится, идёт бездумно глядя себе под ноги. Запинается, из кармана у него что-то выпадает. Не замечая пропажи, идёт дальше – все равно со связанными сзади руками не очень-то подберешь. Зато идущий замыкающим рядовой шустро подбирает оказавшийся на дороге летный шлем, за пару шагов нагоняет конвоируемого и натягивает ему шлем на голову. Тот не замечает, хотя козырек съехал до самых глаз.
Жара, уже набирающая силу, жирная зелень придорожных кустов, даже птица никакая не свиснет – всем жарко… И поворот дороги, и канава сбоку – тихие здесь места. И идти-то осталось всего ничего, скоро мост через реку, а за ней деревня. Но все равно руки потеют, ружье наизготовку, все равно тревожно как-то. Слишком уж тихо.

Тихо. Очень тихо. Так тихо, что снова слышны мои шаги, снова слышно гудение в ушах, сердце колотится и больно отдается дыханием. Тихонько надо дышать, так дышать, чтоб совсем сердце не выскочило. И день такой солнечный, прямо как во сне. Только вот в каком – забыл. Забыл. Очень четкий мир, но он словно за стеклом смотрового окошка, уже не дотянуться. Вот куст, вот пыль по дороге, вот камушек отлетает. Я же его пнул, но почему-то ничего не чувствую. Вру, есть покалывание в боку, есть тяжелая голова, урчащий желудок свело, но неважно, я смотрю прямо перед собой, переставляю одну ногу вслед за другой. Все что остается. Все это уже было, и страх, и связанные руки, и что-то внутри щелкает: «Вот и все». Глупо, странно, ведь смерть всегда рядом, она всегда покусывает нас за задницу, это знали…
…Я и мой товарищ по комнате, мы вместе сидим над чертежом и копируем его аккуратно. Закрытый конспект, новейшая разработка, все эти слова гулко оседают в наших опухших от вчерашней попойки головах, но мы оба протираем глаза, мусолим во рту кончики кистей, бодримся. Собираемся закончить копирование этой ночью, потому гнемся и выводим схему электроцепи. Неимоверно хочется лечь спать, но мы косимся друг на друга и продолжаем работу. И тут, подняв глаза, я обнаруживаю, что мой напарник уставился в чертёж пустым взглядом, опустил руки и говорит:
- Дернешь за проволочку, это активирует пороховой заряд, дальше она делает вот так, - он резким движением вздергивает сцепленные кулаки от поверхности стола на уровень взгляда. – А дальше, рраз и…
Кулаки раскрываются, беззвучно изображая разлет осколков корпуса и триста шестидесяти пяти воображаемых шариков шрапнели, скрывавшихся внутри.
- Так, - киваю я. - Так.
- Что же это за подлость такая.
- Подлость, – я опираю голову на руки и вижу, как с бумаги на нас смотрит холодная, готовая ожидать столько, сколько нужно, неотвратимая смерть. Прыгающая шрапнельная мина. Мы должны уметь устанавливать их. И мы уже необратимо стали на службу этой новой, отвратительной, безличной смерти. Этой подлости…
…- Не может быть! – я злюсь, мне хочется бросить ведро на землю. – Ведь я же его каждый день поливал!
Брат чуть улыбается моему возмущению, но становится серьезен и уже без улыбки поднимает с земли увядший листок. Клён, который мы прошлой весной посадили во дворе вместе, осыпается, теряя фигурные тонкие листья. А ведь лето сейчас на середине!
- Что поделаешь, - пожимает плечами, стремясь подать мне пример спокойствия, но я вижу, что он тоже огорчен. Из-за дерева расстроится мама.
Мы стоим, а за оградой ветер треплет реденькие пучки травы, а дальше высятся поросшие колючкой терриконы. Всё припорошено красноватой пылью, ветер несет ее свободно, и только за четыре горизонта от поселка растут специальные деревья на специальном участке. Прямые, как и подпорки в забое, для которых они и предназначены.
Маленький клен, высотой едва больше нас с братом, умирает у нас на глазах. Сверху на нас светит жаркое летнее солнце. Я вспоминаю, что в тот день, когда умерла сестра, было промозгло и сыро. Не будь этой зимней промозглости, она бы наверняка выздоровела. Сейчас от нее остался только памятная табличка на кладбище и я уже почти не помню ее, она была очень маленькая и еще даже говорить не умела.
Через неделю мы подрываем корни, обламываем ветки, разрубаем тонкий ствол на части, и сжигаем получившийся хворост. И я думаю, что будь лето чуть более влажным, может, клен и смог бы жить. Но солнце светит и дождь идет когда им вздумается.

Отредактировано chibi-zoisy (06-02-2010 11:31:05)

+1

24

chibi-zoisy
Браво!..
Спасибо большое!..

Каюсь, только сегодня, перечитывая, обнаружила, что продолжение "СШС" как-то у меня то ли не отложилось, то ли оно поздней добавлено, а я пропустила...
Очень колоритно у Вас пишется!..
Вплетённые в ночные разборки "ты под кем стоишь?" главные герои в неожиданной роли... Да и вся атмосфера этого незнакомого якудзовского мира с его ночными бытовыми разборками...
"Замочить" - ох. Сильно. Спасибо!
Торкнуло с зарисовки на лавочке с опадающими листьями.
Вроде ниочём может показаться, а как-то оно тонко, лично и спокойно.
А ещё про дверь понравилось, кажется - так и видишь этот диалог Хэйхати с хозяином.

Последняя часть оставляет в большом недоумении, вроде - есть кусочки, знаешь, что тут чего-то не хватает - чтоб выстроить сюжет, что же было...
Просто супер - смена рассказчика, видишь ситуацию с нескольких сторон...
Это всегда 10!..
Флешбеки Хэйхати - отдельное спасибо!

Очень хочется узнать что было дальше...

0

25

Писала продолжение, а получилось черт знает что!!!
Слишком оно нехорошее, слишком оно не ложится и вообще мне с флэшбеками нужно поосторожнее.
Итого, волевым решением делаю из этого отдельный фик:

Название: Слова.
Источник: Ну, вы поняли.
Особенности: Хэевское POV, жесть, в голове автора тараканы устроили фашисткое шествие с факелами.
Жанр: жесть, воспоминания, которые лучше не вспоминать.
Рейтинг: ...эээ...

…- Как ты вообще выжил, тварь?
Я рассматриваю через стол сказавшего. Из новоприбывших, он недавно в плену и еще хорохорится. Или он меня знает?
- Заделался персональным механиком, так может и чин получишь?
Нет, не знает. Ему просто что-то сказали. Например, что я и вправду боевой механик. Если б я сливные ямы на мойке очищал, или с летного поля снег выгребал, этот старлей вряд ли меня бы заметил. А теперь ему кажется, что он нашел кого побить и у кого отобрать пайку.
- Предатель!..
Дурак. Даром что офицер. Дурак. Затеет драку, загребем карцер оба. Карцер – обледеневшая сейчас изнутри и снаружи цистерна, три дня в ней гарантируют тяжкую простуду даже такому здоровому ослу. А неделя означает ревматизм в лодыжках, чахотку или обморожение. Даже если у этого клеймителя есть что-то острое, даже если, это всё равно оставляет какую-то надежду. Карцер – это смерть с гарантией.
Времени у меня остается только дохлебнуть свою чуть более густую, чем у остальных, похлебку через край. Уже идёт ко мне. Кто поумнее, уже отходят в стороны. Похоже, дурак не сам такой дурак, похоже, его надоумили, что, мол, неплохо бы устроить чистку рядов среди пленных. Что, мол, я и есть та самая зараза, из-за которой снег падает как проклятый, из-за которой мы вкалываем с рассвета и до заката, и из-за которой мы все так и сдохнем в плену еще раньше чем закончится зима.
А мне теперь решать. И решать быстро. Не объяснишь же ему, что персональные механики мрут точно так же, как и все остальные, и даже гораздо чаще, что мой предшественник устроил диверсию на поле боя, после чего мой едва дотянувший до базы «патрон» закаялся брать из пленных.
А затем пришлось-таки взять.
Редкая профессия – боевой механик. И добровольно на нее никто не пойдет.
Мне пришлось.
Так и живём теперь. С полным доверием и взаимопониманием.
Если чего-нибудь не соображу – жить мне остается не более минуты. После этого я – обледенелый труп. С гарантией.
Совсем рядом. Довольно мордат, довольно симпатично выглядит. Выше меня на две головы. Мне приходится свою запрокидывать.
- Что, крыса, молчишь?
- Все так, - стягиваю с головы шлем, - всё так. Кланяюсь, быстро вытягиваю заначенные полгорбушки, протягиваю примирительно, шепчу убедительно:
- Только не бейте…господин старший лейтенант.
Сначала его лицо брезгливо-довольное, хлеб из рук чуть не выдергивает, верно, после такого номера можно обойтись парой пинков. Но в руках у него не только хлеб, и, нащупывая это, он удивляется и поспешно прячет в рукав, пока никто не увидел.
- Да-да, господин лейтенант, можете хоть сейчас ею воспользоваться, правда, – я продолжаю кланяться, он продолжает нависать надо мной, но нас уже никто не слушает и почти не обращает внимания – драки явно не будет.
- Это позор, а не жизнь, - я говорю слова, а он раздумывает над моими словами и над предметом у себя в рукаве.
Жизнь персонального механика, кроме ее короткого срока и чуть лучшего питания имеет  еще несколько положительных моментов. Например, тебе гораздо легче найти подходящую полоску металла и, проявив некоторое терпение, строгая ее о подходящий угол, получить вполне подходящую для некоторых целей острую заточку. Каковая заточка сейчас в полном распоряжении лейтенанта.
Я шепчу, шепчу, а он всё больше и больше удивляется, и злится, но брезгливость перевешивает, ударить безоружного ножом прилюдно совсем не то что забить ногами до полусмерти, пользуясь преимуществом здоровья и веса, и если он сначала хотел меня подрастрясти, то сейчас он уже хочет меня убить. Из презрения.
- … и вообще я доходяга. Такие как я и называются «доходягами». Им уже ни еда, ни легкие работы не помогут. И пайка усиленная – зря. Не впрок…
- …А еще они мне мерещатся. Не все, всех я даже в лицо не знал, а вот взвод мой мерещился. Добро бы во сне, так они наяву…
Говорю, опустив глаза. Сколько мертвы из-за меня. И о презрении. И что из трусости стал работать механиком, работать на врага. И из той же трусости не хватает сил покончить с собой.
Я говорю слова. Слова. Слова. И чем их больше, тем больше он убеждается в том, что по-тихому прирезать меня после отбоя идея хоть и отвратная, но необходимая. И с уже определившимся таким намерением удаляется, отвесив мне по голове.
- Пшел вон!
Смотрю ему вслед. Голова гудит изрядно, до завтра жрать нечего. Заточка могла пригодится еще.
Знаю точно то, что если этот умник затеет отбирать у меня еду ежедневно – то дни мои точно сочтены. Я доходяга, это правда. Это видно.
А еще я знаю, что умник с заточкой расстанется еще до наступления отбоя. Кто-нибудь на него, такого неосторожного и неопытного, стукнет. Кому-то карцер, кому-то – порция супа.
Не моя порция супа, я за свою рассчитываюсь иначе. Не за чужой счет. И вообще, равнодушно понимаю я, слова, которые я шептал, опуская глаза, все эти слова не были неправдой.

0

26

(уф) Дописала-таки главу!
+++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++

...когда вздумается спать, вдосталь есть, никаких ночных авралов, не тревожиться ни о чем, все это называется «дом». Родные предметы, родные и знакомые лица. Только почему-то ставшие неожиданно старыми, показавшие свою ненадежность. Я знаю, что такую шахтерскую деревеньку как моя родная может сравнять с землей дальний артобстрел. Или несколько «зажигалок». Или три тяжеловооруженных мехасамурая. Несколько зарядов – и не станет и шахты со всем хитрым оборудованием. И мину под железнодорожные пути. Всё. Никого. Ничего. Я видел, как это делается. Отпуск мой на исходе, война перешла из окопной стадии в стадию наступательную, это и наша заслуга, говорит за общим столом отец. Дело тех, кто добывает руду, из которой плавят сталь из которой отливают доспехи, орудия, снаряды, чтобы вернуть их искореженным железом обратно в землю. Пап, ты видел, как это происходит?...
…снаружи, мне неизвестно. Меня просто вздернули, затрещал воротник, а затем я ахнулся на бок, крышка сверху захлопнулась, и теперь, сидя в сейчас пустой обойме для снарядов, я, раскорячившись, руками и ногами пытаюсь уцепиться, чтобы не так болтало. Все вокруг дрожит – мы идем на взлет, одна стенка накаляется, что же будет когда раскочегарится вовсю? Лучше и зажмурится покрепче, чтоб не так тошнило. Резкий рывок вниз, затем вверх, я едва успеваю удариться сначала макушкой, а затем таки приземлиться не на копчик, а на ноги. Черт. Но уж лучше так, чем, слушай, лучше уж меня тут размажет как консерву в банке, лучше чем… Удар, скрежет, пробирающий до зубов, движение замирает. Крышка моего металлического гроба раскрывается, и я, понимая, что все мои молитвы оказались бесполезны, вдыхаю воздух с запахом гари, и пытаюсь во вспышках разобраться, куда же мне прыгать по изъязвленной броне, вверх, к руке. За спиной ранец с инструментом, через плечо бухта толстенного провода, тяжело, и что-то сверху уже не грохочет, а скрежещет:
- Быстрее, быстрее, быстрее!
И, уже сидя на развороченном суставе, я наконец-то понимаю, что мы все еще над землей, что питание он и не подумал отрубать, и что нарушенную фазу мне сейчас придется сращивать на полном напряжении…
Веревка, мешок, горло сдавливает, даже рук не поднять – связаны сзади. Так, получается, оно и будет. Всё. На черта мне было все это, если все равно закончить жизнь такой дурацкой куклой, которая уже никому дождя не намолит.

****
Поворот дороги, канава, заросшая зазеленевшими после дождя лопухами. Высокий, уже подсыхающий бурьян за ними. Кусты. Лес. Жаркая, парящая тишина. Над ухом кружится комар. Близко начала орать сорока – углядела людей и теперь решила оповестить об этом меня. Отлично. Идут пёхом, вряд ли больше трех человек. Ага.
Жди. Пить хочется. Комар устроился на шее, перестал хотя бы гундеть. Жди. Пусть приблизятся ближе. Двое охранников, но двое с ружьями. Не строевики, вряд ли привычны к стрельбе. Ладно бы один, но со вторым что делать? Ляжешь собой на ствол, что ли? Ближе… еще ближе…
Зелень в глазах немного подплывает, и снова и снова один и тот же вопрос. Ты готов? Прямо здесь, вот на этой дороги, в этой дыре?
Без разницы. Я знаю, скорее всего это будет неожиданно. Так что сейчас, потом – неважно.
Да уж. Ты азартен. Вот что тебя губит. Даже сейчас, это же не страх, а риск, совершенно глупый и ненужный.
Но единственная возможность. Значит – единственно возможный вариант. Все рассчитано.
Ага. На неожиданность и на то, что второй не успеет выстрелить, да уж, как всегда очертя голову и с расчетом, что кривая вывезет…
Вывезет. Считаю до двух.

****
Из-за поворота навстречу колонне из трех человек выезжает повозка. Везет ее неказистого вида коренастая пегая лошадка. Староста натягивает поводья, сидящего у края механика, того самого, которого послали заранее в деревню, чуть не вытряхивает за край.
- А ну стоять!
Остановились все – и лошадь, и оторопевшие конвоиры, заткнулась даже орущая сорока. И то, что распласталось в кустах у канавы, тоже остановилось.
- И чё это за цирк? – лениво интересуется сержант у спешно выскакивающего из повозки своего подчиненного. – Тебя зачем в деревню послали?
- Затем и послали, – в разговор староста вмешивается тоже в полный голос. – Читать умеешь, или как? Так вот и читай.
Сержант ничего хорошего от второй за утро бумажки с личной печатью полковника Шимады не ожидает. Но читает. Вслух.
- То-то же. И вообще… - тут староста впервые оборачивается к подконвойному и недовольно оглядывает: - Чё вы с парнем сделали? Это ж…
Зажевав конец фразы, идет к телеге, и вытаскивает что-то вроде крашенной в зеленый цвет банки. Подкидывает на руке, и кидает под ноги подконвойному по всем документам числящемуся как Хаясида Хейхачи.
Тот неожиданно широко открывает глаза, чуть отшатывается, затем придерживает легко катящийся цилиндр ногой.
- Шутите, господин староста?
- Вижу, знакомая шутка, – староста доволен. – Не зря я тебя выпросил. Поработаешь с такими вот, только с полными?
Хэйхачи задумчиво катает ногой теперь уже ясно, что слишком легкий цилиндр, затем так же задумчиво плюхается на задницу посреди дороги. И задумчиво перечисляет:
- Проволока, бухта веревки, крюк, нож, перчатки, отвертки мелкие, еще щуп… ну, прут железный узкий, поострее... И пожрать чего-нибудь.
- Слышали? – староста обращается к двум рядовым механикам. – Чтоб одна нога здесь, другая чтоб на поле! Мы на том поле, где «паук» торчит! И чтоб весь инструмент там был!
- Нож еще ему, поганцу, – сержант сомневается.
- Под мою ответственность! – староста сомнения если и имеет, то прячет тщательно. – И вообще, если такие умные, то и разминируйте то поле сами! Что, не хочется? То-то же! А с нас за то поле идет полная пошлина как за засеянное! Плевать им, что засеять-то засеяли, а затем эта пакость бухнулась прямо посередке так еще и заминирована! И фиг его знает, заполнены ли баки! А вы тут мне специалиста вешать собрались, делать вам больше нечего!
Сидящий посреди дороги специалист еще раз поводит головой, пытаясь избавить шею от воображаемой петли, и тихонько бормочет себе под нос:
- А повесить было бы значительно проще…
+++++++++++++++++++++++++++++++

0

27

*чертыхается, кашляет, плюются и чертыхается*
Осталось закончить одну главу! Одну. Всего одну. Но это пока не в силах моих.
*снова плююется и чертыхается от безысходности - фик все равно будет окончен*.

0

28

chibi-zoisy, удачи вам.

0


Вы здесь » 7 самураев - 7 богов » Фан-фики » Пара